По счастью, он не привыкал, от многих повторений, к чуду возвращения, и чувства не притуплялись: всякий раз, въезжая в свой город, он думал, что раньше, живя здесь безвыездно и не имея возможности сравнивать, меньше любил его. Контраст с жилой площадкой полигона стал, впрочем, в последнее время не так разителен, и дело было не в том только, что «пятёрку» застроили городскими трёхэтажными домами, открыли универмаг и начали монтировать телевизионную вышку, а в том, скорее, что население едва ли не в одночасье перестало быть исключительно мужским. Прилетев однажды на полигон, Аратов обнаружил вдруг, что женщины, все – молодые, встречаются на улице не реже мужчин; в следующий раз стало заметно, что добрая половина из них ждёт детей – его позабавило, как дружно они взялись.
Глядя на будущих матерей, Аратов не чувствовал надёжности их пребывания здесь, словно и они были всего лишь командированными, как он сам; странная неустроенность была тут во всём, и он особенно ощутил её, побывав в гостях у Трефилова. Еленский сыграл-таки свою шутку с бутылкой, при многих свидетелях вручил поначалу пятидесятиграммовый пузырёк, с трудом вытащив его из часового кармана брюк, но быстро сжалился и пообещал после работы отдать и другой гостинец. Трефилов, всерьёз было огорчившийся, тотчас предложил отведать его вместе, пригласив и Аратова, стоявшего подле. Тот принял приглашение с удовольствием – ему интересно было посмотреть, как живут офицеры: ещё странно было думать, что на полигоне можно попасть в обычную городскую квартиру. Впечатление от трёх трефиловских комнат оказалось неожиданным. Всё в них было, вроде бы, то же самое, такое же, как и в московских домах – и мебель стояла не казённая, и хрусталь блестел в серванте, и ковёр висел на стене, – но только Аратов почуял знакомый дух общежития.
В Москве же с самого её края, со въезда в неё, им сразу необъяснимо ощущалась некая вечная основательность городского бытия, и всё московское, заново узнаваемое Аратовым, было, почти без исключения, хорошо, всё было прочно и всё было – своё.
Тем не менее, в большом празднике возвращения теперь его волновало лишь начало, вылет; после отрыва от полосы военного аэродрома он успокаивался, думая, что обстоятельства уже не могут перемениться, и только отмечал любые признаки отдаления от общежитий. Возникновение в салоне стюардессы в голубом костюме возбуждало, как выход балерины, и Аратов упивался созерцанием её простых па; когда разносили конфеты или еду, он непременно вспоминал те совсем недавние времена, когда самолёты более походили на служебные автобусы и само понятие «стюардесса» казалось абстрактным и чуждым их миру; сейчас он вдруг начал находить определённый вкус в спартанской обстановке первых полётов – вообще, то, что поначалу виделось ему дурным в полигонной жизни, теперь представало в ином свете, и по этому, прежде дурному, становилось возможным даже и тосковать. Он и себя видел другим, совсем не тем, кто в незапамятные времена, возвращаясь после первого пуска в Аул, наивно называл себя и своих попутчиков «героями площадки», ожидая, что остававшиеся в Ауле встретят их с восхищением и с завистью.
Главное удовольствие первых минут в Москве по-прежнему заключалось в звонке в Черёмушки. В ритуал, однако, входило испытание воли, и Аратов заставлял себя не подходить к автоматам в аэропорте и не останавливать такси вблизи Таниного дома. «Я не одет, – уговаривал он себя. – Нельзя показываться ей в пыльных тряпках и нестриженым».
Выйдя из машины в своем дворе, он сообразил наконец, что у Тани каникулы и звонить ей бесполезно; это ничего не изменило, и он первым делом (Игожевых не было), не переодевшись и бросив чемодан в прихожей, взялся за телефон. Ему никто не ответил, и он огорчился, словно и в самом деле рассчитывал на другое.
Впервые он приехал так, в пустую квартиру (у Тихоновых, правда, разговаривали) и теперь толком не знал, за что браться сначала. Нужно было принять ванну, разобрать вещи, переодеться, но пока что он устало опустился на диван в своей комнате. В глаза лезла надпись, сделанная на стене Андреем: «Только в государственной службе познаешь истину», – с таким росчерком внизу, что равно можно было прочесть и Прутков, и Прохоров. Он подумал, что все надписи глупы и надоели и при ремонте их всё равно придется закрасить, и тогда ему станет жаль их, знаменующих целый период его жизни. Странно было: раньше он не жалел расставаться со старым. «К чему оглядываться? – когда-то считал он. – Это физически неудобно». Сейчас ему вдруг остро захотелось, чтобы ничто никогда не менялось в этой комнате, и он поспешил достать и развесить на прежних местах убранные на время отъезда картины Андрея и большую Танину фотографию, сделанную в Риге. Перелистав каталог, он выбрал и заправил в магнитофон ролик Бака Клейтона, который любил слушать, будучи в невесёлом или вовсе дурном настроении.
Теперь, когда телефон оказался бесполезным, он настраивал себя на немедленную загородную поездку. Ничего не могло быть проще: сойти на малолюдной платформе, пройти тропкой через молодой ельник, миновать громадную угловую дачу, на участке которой всё прошлое лето собирали и красили яхту, и уже через несколько шагов увидеть Танино окно на втором этаже, гадая, смотрит ли она. Азор узнает его, и на лай выглянут и позовут Таню. Впрочем, её, разумеется, не будет в доме, и чуть погодя ему придётся идти искать на берег, куда он и так заглянул бы непременно – всякий раз заглядывал – на место, где встретил её впервые.
Тогда, проезжая на велосипеде, он поначалу не обратил на Таню внимания, не вгляделся, и сегодня страшно было предположить, что так и мог не посмотреть и не увидеть – рассеянно поболтав о собаках, укатил бы дальше и не вспомнил потом. Иногда ему хотелось только одного – повторить тот миг прозрения, когда вдруг всё-таки задержал взгляд на её лице и увидел, что вокруг как бы переменили освещение.
Он считал это случайностью.
Роль мелочей и случайностей удивляла его. Увлечение собаками, которому надлежало бесследно пройти с возрастом, неожиданно переменило его судьбу. Не возникни у него мальчишеского желания показать себя перед первой попавшейся девчонкой знатоком пород и повадок, жизнь пошла бы другим путём не у него одного: он, возможно, давно уже был бы женат на Наташе или даже на Фаине, что в свою очередь положило бы начало новой цепочке событий, самых невероятных, среди которых он, безудержно фантазируя, предположил и такое: малыш вслед за мячом выбежал из