Мысль о том, что он мог бы связать жизнь с Фаиной, развлекла Аратова; он представил, что не приводит её к себе, а сам переезжает в деревенский дом и постепенно свыкается с укладом, какой всегда был ему непонятен: занимается огородом, садом, чинит избу и носит корм скотине, а в город ездит раз в неделю, в две, надевая, даже в знойные дни, чёрный выходной костюм.
Сегодня, вернувшись с полигона и выходя в город, он, несмотря на жару, непременно должен был надеть костюм и повязать галстук – почувствовать себя иным, чем был на «пятёрке», человеком: столичным жителем в праздничный день.
Он уже готов был выйти – без цели, просто побродить где-нибудь в Центре, – как в дверь постучали.
– Э, да ты убегаешь, – разочарованно сказал сосед, поздравив с приездом. – Я-то думал, может, заглянешь к нам на чашку чая. У меня брат гостит, из Бийска.
Аратов замялся – взаимные приглашения к столу не заведены были между соседями. «А они мне симпатичны, – вдруг подумалось ему о Тихоновых, как никогда раньше. – Почему ж Игожевы не любят их? Никого не любят, вот в чем дело. И я вырос на этом». Он вспомнил, как мальчиком, когда Игожевы обсуждали дурные черты знакомых, радовался, что ему повезло с родственниками: вон сколько вокруг неважных людей, и только его близкие, двое, свободны от недостатков.
– К барышне идёшь, – истолковал Тихонов его отказ. – А оделся, как на похороны.
«Может быть, и вправду – к барышне? – подумал Аратов. – На такси до вокзала, а там – час езды… Пока доберёшься, стемнеет».
– Так, значит, ехать? – неожиданно произнёс он вслух и смутился.
– Ты меня спрашиваешь? Езжай, парень, но сначала зайди, составь компанию. Ещё успеешь, куда тебе надо.
«Брат из Бийска, – повторил про себя Игорь. – Тоже старик, наверно, а вот собрался в такую даль. Я даже не знаю толком, где это – Бийск. На Бие, хорошо. А где – Бия? Господи, неужто я не наездился ещё? Вот и туда захотелось, тем более, что понятия не имею, что там за места. Смешно, что меня тянет из дома, когда и часу не прошло, как вернулся. Впрочем, что называть домом?» Своя комната показалась ему холодной, как после ремонта: словно что-то выветрилось из неё. Быть может, и вправду стоило бы посидеть немного у соседей – вот где настоялся московский дух, в их комнате, заставленной замечательными вещами. Там была старинная – тёмная и громоздкая – мебель: диван с высокой спинкой и зеркалом в ней, зеркальный резной шкаф и ещё одно, настенное, в тяжелой бронзовой раме, зеркало над комодом, ломберный и обеденный столы, буфет и обширная кровать. Видно было, что люди тут обосновались давно и надолго, и Аратов, при всём своём юношеском неприятии старомодного, подумал, вспомнив к месту, что Трефилов по сравнению с Тихоновым выглядит бездомным, а обстановка в новой трефиловской квартире – случайной, как в полупустой витрине провинциального универмага.
Тихонов вышел на телефонный звонок. Подзывая потом к телефону Аратова, он искренне изумился:
– Как только они узнают? Человек порога не успел переступить – и уже трезвонят.
– Я писал, когда прилетаю, – объяснил Аратов. – Назвал два дня – этот да завтрашний.
Звонил Прохоров. Избежав обычного вступления, он сразу принялся что-то рассказывать так возбуждённо и сбивчиво, что его пришлось остановить.
– Главное, Свете не говори, – продолжал кричать Прохоров так, что дребезжало в трубке. – Ей рожать скоро, покой нужен, понял? Пока женщине растолкуешь, что не в выставке суть, вернее, что Бог с ней, с выставкой, что проку не было дрянь выставлять… Я ещё не знаю толком, что там осталось, а ей надо сказать, что всё в порядке – понял?
– Ничего не понял. Говори потише, а то не разобрать.
– Этот шиз Васин всё вертелся – не представляешь, как он действовал на нервы. Я и без него знал, что работы – дерьмо и мазня, так ещё и он твердил то же, но – завидовал! Как раз мазне и завидовал, довёл меня до точки. Какое у него было право распорядиться чужим?
– Послушай, я всё равно ничего не понимаю. Давай, подъеду и поговорим спокойно. Ты с Арбата?
– Полчаса толкую: от избы!
– От избы!
До ближайшего телефона там было идти и идти.
– Что бы тебе приехать пораньше! – воскликнул Прохоров. – Впрочем, не важно. Когда ты будешь? Возьми такси. Если что, деньги у меня есть. Ты не занят?
– Вот, сосед приглашает на чай.
Прохоров застонал.
– Ну, ладно, ладно, – поспешил поправиться Аратов. – Неудачно шучу. Еду.
И когда машина возносила его по тягостному, оттого что продолжался и на втором берегу, подъёму моста, Аратов подумал, что совершает нечто, противное своей натуре: цель его, деревенька, теснимая городом и оттого похожая на декорацию отснятого фильма, казалась вовсе не тем местом, куда стоило торопиться с полигона; лучше было бы остановить автомобиль на самом высоком месте и не спеша пойти назад, спускаясь в город. Он не верил, что у Прохорова могло случиться что-либо серьёзное, пока тот находился в этой своей неудобной мастерской, что вообще что-либо серьёзное могло произойти в доживающей последние дни деревне, в которой давно забыли пахать землю и держать скот; непрочность её существования должна была бы сказываться и на людях, попадавших в неё: Андрей, по мнению Аратова, сделал тут не лучшие свои вещи. Что говорить, место было живописным, но Прохоров писал не пейзажи, а в остальном единственным достоинством этого варианта была лишь его дешевизна. Загородному дому – даче или мастерской – в воображении Аратова следовало быть совсем не таким, и по пути, вспоминая недостижимую сию секунду Танину дачу, Игорь загрустил о том, что никому не дано жить там, где хотелось бы сегодня.
Прохоров встретил его на асфальте, ещё до поворота к домам. Уже отсюда было видно, что сырая после недавних ливней земля разворочена вблизи избы тяжёлыми колесами, а в самой усадьбе что-то нарушено, но этот последний непорядок скрывался надвигающимися сумерками, да Аратов и не вглядывался без надобности.
– Пошли, обойдём кругом, – предложил Прохоров, беря друга под руку. – Тут грязь, да в избе и делать нечего.
Голос его теперь был спокоен.
– Как ты напугал меня, – сказал Аратов. –