– Мой тон странен! – рассмеялся Прохоров. – Ты видел, что сталось с моей верандой? Ах, да, я же сам увёл тебя, иначе бы ты заметил… ну, скажем, некоторое несоответствие между нынешней формой и недавним содержанием. Я собирал холсты к выставке…
– Да, так что же выставка?
– Что-то нелепое произошло. Хотя, возможно, мне как раз повезло. Ты знаешь, что' они обычно выставляют там, в институте – ну, я и настроен был соответственно, и готов был. И вдруг выяснилось, что требуется совсем другое, то есть, что я – не нужен. Те самые люди, которым я благодарен за рекомендацию и тому подобное, они же набрали совершенно непробиваемое жюри – при том, что его там попросту никогда не существовало прежде. Ах, это скучно, всё дело в деталях, а я, кажется, говорю невнятно, так что подробности – потом. Я вот к чему: у меня в избе была половина из отобранного, к счастью – не лучшее.
– К счастью?
– За последние полчаса – после звонка – я остыл, и рассказывать нет желания. Словно случай – не со мной. Ну мало ли с кем бывает – то, о чём в трамваях говорят!
– О чем говорят-то? – нетерпеливо спросил Аратов.
Андрей ехидно хихикнул:
– О том, брат, что картошка подешевеет да что дом наш снесут, на бульваре.
– Давно уж говорят.
– Теперь будто бы наверняка. Площадью не обидят, семья-то растёт, да что толку? Оттого, что – семья, вся работа встанет.
– Тема становится навязчивой, – заметил Аратов. – Постой, да у тебя что – со Светланой нелады?
– Нелады? Неужели можно понять меня – так? Нет, просто мне сейчас плохо оттого, что Света скучает. А дальше – дальше я должен буду, конечно, на целый год, пока пелёнки, вообще всё бросить, это естественно, но потом, пусть и ещё через год, надо возвратиться к делу – и разве хватит совести уезжать из дому на целые дни, как сейчас, оставляя хозяйство на жену? Если так – Бог с ними, с выставками, ничего не нужно.
– Не нужно! – возмутился Игорь. – Ты так ждал хотя бы одну – любую! Пусть это – первый шаг, и что-то выйдет коряво, но хоть какой-то слух пойдёт, и купят что-нибудь.
– Маниловщина, брат. Да вот, полюбуйся теперь сам.
Обогнув квартал, они вышли к избе, застеклённая веранда которой служила Прохорову мастерской. Забор тут был повален и, вдавленный в грунт, разломан в щепки, а на месте ближнего к дому сарайчика лежала груда обгоревших досок; веранда, зияя проломом в чёрной стене, стояла без стёкол. Теперь Аратов понял, что всё время слышал запах гари.
– Все картины? – ахнул Аратов, знавший, что в сарайчике хранились готовые работы.
– Вот ведь судьба: только пять полотен пропало. Я перед этим отбирал, что выставить, что – выбросить, так и оставил холсты на веранде. А то, что было в сарае – я поразился – бабка вынесла. Как занялось, так не за свой скарб схватилась, а сюда бросилась и, что ни попадя – во двор к соседям. Сама объяснила – на нервной почве.
– Теперь ты у неё до конца дней в долгу.
– Думаю, мы ей поможем восстановить это дело – все, кто пользовались избой. Я-то – в любом случае. Убытки невелики: это сначала смотреть страшно, а разобраться – легко отделалась: пустой сарайчик сгорел, да веранду сгоряча начали разорять. Сосед вовремя подоспел с огнетушителями. Но сам факт, шутка ли сказать: пожар!
– Висельник не утонет. Ты везучий.
– Эти, – Прохоров махнул рукой в сторону пожарища, – я мог бы восстановить, но не буду. Нет, знаешь, очень удачно сгорело.
– Впервые вижу такого оптимиста. Удачно? Так что же сам не сжёг? Аккуратно, в топке? Ан нет, велика беда. Когда же это случилось?
– Вчера, – нехотя ответил Прохоров.
– А когда ты был здесь в последний раз?
– Вчера, – повторил Прохоров нетерпеливо, как будто Аратов обязан был знать и знал. – Я ушёл, а вскоре и произошло.
– Может, ты пепел обронил?
– В сарае? Я не курю на ходу, ты знаешь. И вчера вообще не курил. Тут, правда, много народу было, но я знаю, это Васин сжёг.
– Он был тут с тобой? – не сразу спросил Аратов, озадаченный таким неожиданным заключением. – Кто же из вас нарушил конвенцию?
– В последние дни он вовсе не соблюдал её. И ведь как надоел, зануда! Понимаешь, вроде бы правильные вещи говорит, буквально – мои мысли, но как-то так умеет незаметно повернуть, что всё в них сплошь – грязь, пакость, и я уже спорю с ним – со своими-то мыслями спорю! А вчера разругались, и такое осталось на душе, что не знаешь, то ли напиться, то ли помыться.
– Напиться. Поехали в город, и я вылечу тебя. Забудь о своём Васине, он ни при чём.
– Ещё скажешь, что это я сам спалил, – криво улыбнулся Прохоров. – Ладно, заглянем к бабке да поедем. Я сейчас в магазин бегал, обещал почать с ней бутылку. Пошли, погорюем вместе. Знаешь, после пожара я тут на всё смотрю как на родное. Сквернее не придумаешь: смотрю на головешки, а в душе – не тревога, а умиление. А тут ещё Игорь Аратов велит радоваться везению.
Потом было ещё много случаев вернуться к происшествию – и посочувствовать, и подумать, чем помочь, и заняться расследованием (официальное шло своим чередом, доставляя немало хлопот Андрею) – да его и не позволяли забыть. На выставке, побывав там не раз, Аратов встречал одних и тех же людей и, невольно сойдясь с ними, с изумлением узнавал тайны незнакомой кухни.
То и дело до него доносилось: «Слышали, у Прохорова сожгли мастерскую?» – слово «сгорела» не произносилось, словно случайность исключалась начисто (дни спустя кто-то наконец мрачно пошутил: «Довольно выдумывать, он сам поджёг, я знаю точно: вспомните, каков он был перед этим», – и этот слух пополз рядом со старыми, постепенно подавляя их). «С вами бы такое случилось», – желал про себя Аратов, слыша эти пересуды, но, попытавшись вообразить, что нечто подобнее произошло у него самого, что погибли материалы к диссертации, уже стоившие двух незаметных лет работы, не обнаружил в себе горя; учёная степень показалась ему необязательным итогом первого тридцатилетия жизни, тем более, что полигон всё сильнее затягивал его, делая нелепыми старые планы перехода в научный отдел. Беда заключалась в том, что иных итогов не предвиделось. Он считал, что до сих пор не сделал – не завершил – в жизни ничего доброго,