– Ничего не мог с собой поделать, – признался Ярош. – Понимаешь, свяжись она с любым другим, я только рад был бы за неё, но – с этим!.. Словно и сама стала такою же.
– Ей, видно, если уж не ты, то всё равно, кто.
– Пусть кто угодно был бы, – упрямо повторил Ярош. – Он так обставил, что всё сразу грязно стало. А мне уже и обидно, что на одну доску с ним поставили. Самое противное, что он не скрывает, а, наоборот, подчёркивает: вот – любовница, но помните, что ещё и законная жена существует и о разводе не может быть и речи. Надо иметь особый талант – так нагло, в открытую…
Аратову вдруг показалось несправедливым, что Винокура не любят в отделе, даже захотелось защитить его, как напрасно обиженного; он вспомнил плач Раи и посочувствовал Винокуру.
– Видишь, секретарь, – со смешком продолжил Ярош, – персональные дела зреют у тебя одно за другим.
– Ты и не представляешь сложность моего положения: по букве, мне нужно вмешаться – и вмешиваться как раз нельзя.
– Это у тебя единственная сложность?
– Если бы! Когда мы пришли сюда на работу, их не было вовсе. Что за трудности у инженера-стажёра? За него думает ведущий, А дальше будет хуже: чем выше оклад, тем беспокойнее жизнь.
– Надейся, надейся. Только, старый, здесь тебе с места уже не сдвинуться и новых сложностей не приобрести. Ребята слышали, что Б.Д. на днях опять склонял и спрягал твою фамилию: наверно, был новый разговор в горкоме. Так что надейся, это твоё право, но у Главного, говорят, крепкая память на эти дела.
– Что-нибудь переменится, – беспечно пробормотал Аратов.
– Только если сам переменишь, – отрезал Ярош. – Пока будешь ждать, жизнь пройдет. Даже Караулов считает, что твои дела плохи – в том смысле, что не сможет помочь. Ведь трёхлетний стаж вовсе не влечёт за собой автоматической прибавки жалованья.
– Увы, это условие необходимое, но не достаточное.
– На твоём месте я бы сменил фирму. Самый верный путь продвижения вверх – система последовательных переходов. Есть доброе арифметическое правило: от перемены мест сумма сильно изменяется. Знаю, ты держишься за свою пресловутую тематику, но тот же Беляев с руками и с ногами возьмёт тебя на должность старшего, и будешь заниматься той же любимой «семёркой», только за другие деньги.
– Будто меня гонят отсюда! И будто там – ждут.
– Говорю ведь: гонят и ждут. Только начинай сейчас, на полигоне. В Москве ты будешь разговаривать на уровне клерков, а здесь спокойно можешь зайти к самому Беляеву. То есть именно к нему ты и должен зайти хоть завтра и договориться.
– Как ты за меня решил! Я вовсе не собирался…
– К тому же и в дороге выгадаешь, – продолжал Ярош. – Как-никак – московская фирма. Вообще, не понимаю, что держит у нас москвичей – кроме тех, разумеется, кто претендует на жилплощадь. Так, ни за что, ни про что, тратить по три часа на дорогу! Посчитай: три часа в сутки, девятьсот – в год, ну, половину скинем на командировки и отпуск – четыреста пятьдесят – выходит около двадцати суток чистой езды за год.
– Чёрт побери, я никогда не подсчитывал.
– Можешь уточнить на досуге. Заодно подумай, как жить дальше: я тебе решений не навязываю, но от идей не отказывайся – дарю. Вот – вторая, про запас: если хочешь, я сведу тебя с парнями от Королёва. Будешь спутники пускать.
– Ну, королёвская фирма, положим, тоже не через дорогу от дома. И потом, я к нашему полигону привык, приезжаю как домой.
Про себя он тотчас поправился: неправда, не как домой, оттого что, приезжая сюда, всякий раз видел всё тут неизменным, неподвластным, казалось, даже смене сезонов, – не то, что в Москве, где непременные, пусть и незначительные перемещения предметов говорили о течении времени. Даже после долгих перерывов он находил в гостиничном номере на своих местах не только мебель, но и собственные вещи – тапочки, посуду, туалетные принадлежности; впечатление бывало такое, будто он и не уезжал.
– И к Руслану ты привык? – съязвил Ярош. – У него, кстати, тоже хорошая память.
– У нас наладилось, вроде бы.
После истории с газетой он словно сблизился с Лободой – по крайней мере, стал чувствовать себя с ним на равной ноге. Былое они не вспоминали, хотя выговор «за плохую воспитательную работу» вряд ли помогал тому забыть о столкновении.
– Это до тех пор, старый, пока тебя можно поднимать ночью. Или – пока нужно поднимать. Вряд ли ты действительно позарез понадобился ему сегодня, и мой приезд придётся ему не по вкусу.
– И единственный выход – дезертировать?
– Нет, для общего блага искать лучшие условия для приложения своих сил, – поправил Виктор. – Если не расти, то отдача от тебя будет чем дальше, тем меньше. А о росте у нас – забудь, повторяю, подачу горючего тебе отсекли надёжно. Через десяток лет ты будешь или плохим, забитым рядовым инженером у Б.Д., или толковым начальником бригады в другой фирме. Выбирай. Повторяю, речь идёт не об окладе жалованья.
– Что ж, в этом есть зерно, – согласился Аратов, думая в то же время, что не хотел бы сближаться с новыми людьми, оставив тех, с кем бок о бок прожил три года; мысли эти, однако, дали мгновенный и неожиданный результат: он вдруг почувствовал, что волен в своей судьбе и оттого удача теперь станет сопутствовать ему.
* * *
Испытания ракеты подходили к концу, и на пуски стали собираться генералы и важные штатские из министерств. Испытатели ворчали, что теперь не обойтись без «генеральского эффекта» – аварии, какие, как правило, случались из-за того, что рабочие и солдаты нервничали и спешили при высоком начальстве; работы, однако, шли пока гладко.
Чёрные «Волги» прошли в сторону старта и, проследив за ними в окно, Аратов вышел из технического здания. Вокруг не было ни души, только вдали, на развилке, скучали постовые; здесь и не должно было быть других людей, и всё же у Аратова появилось мимолётное чувство, будто пуски уже никого не интересуют; ему стало обидно, что эти работы, последние перед сдачей на вооружение, не выделяются из долгого ряда предыдущих.
Нынешнего пуска Аратов ожидал с особым нетерпением: стреляли по реальной цели, чего ему пока не доводилось видеть.
Привыкший к задержкам, он удивился, увидев, как точно в назначенное время по синему фону протянулся, вырастая, дымный столб. В зените уже чертила свой