– Попросту не узнавал. Но вот и ты сама говоришь в прошедшем времени. Всё слишком переменилось сейчас.
– Грустишь?
На его взгляд, тон Наташи менялся чересчур часто – от спокойного и тёплого к ироническому и сухому, от того – к шутливому.
– Я, кажется, упустил возможность остановить мгновение. Теперь вот казнюсь, думаю, как бы начать сначала, чтобы всё повторилось – и знаю, что опять прозеваю момент. В смысле его остановки.
Он запнулся, оглянувшись на входящего Андрея.
– Я каялся Наташе: столько дров успел наломать в жизни!
– Этого у тебя не отнимешь, железный дровосек. Да что твои нынешние покаяния – слова. Тебя – в скит бы, на чёрный хлеб и воду. А мы вместо этого готовим тебе царский ужин. У Светы сегодня в программе «гусарская печень»: мясо в сыре. Если ты уже начал поститься – представляю муки твои при виде нас, пожирающих яства.
– Боюсь, что я перехотел. В кино шёл голодный как собака. Мечтал перехватить перед сеансом бутерброд и пивка, да не вышло.
– Опять я виновата!
– Бедный голодный, старый человек! – посочувствовал Андрей, и Аратову почудилось, будто вернулось время, когда им хорошо было втроём.
– Твои муки не напрасны, – улыбнулась Наташа. – Кино-то понравилось, всё-таки?
– Мы так и не обсудили… Понравилось, конечно. Главное, там хорошо, умно говорят – это редкость.
– Умно, особенно – о дураках, – согласился Прохоров.
– О дураках – блестяще. Эта тема – белое пятно в искусстве. Или, может быть, у нас их уже нет? Какие только типы не выводятся – бюрократы, лентяи, подлецы – но не дураки.
– Кстати, не уравнять ли наши интеллекты, – оживился Прохоров. – По стопочке, а?
– Это – кстати о дураках?
– Смешно: получается, будто спешу, пока жена не видит. Будто я затосковал по холостяцкой жизни? Но ведь и в самом деле иногда ловишь себя на том, что собираешься что-то устроить, как прежде, без женщин.
– В точности, как у меня, – насмешливо проговорил Аратов. – Я довольно часто ловлю себя на том, что мечтаю устроить что-то, как в порядочном обществе: с женщинами.
– Да, у вас, отшельников, всё не как у людей. Но вот что поразительно: этот человек питается в своей пустыне акридами, а когда ему предлагаешь деликатес, он вдруг заявляет, что перехотел!
– О женщинах я этого не говорил.
– Вот оно что! Когда-то в закрытых учебных заведениях – например, в кадетских корпусах…
– И ты это помнишь! – воскликнул Аратов.
– Существует, видимо, историческая память, – с серьёзным видом принялся объяснять Прохоров, – позволяющая нам, например, представить все сомнительные прелести матриархата – и затосковать по нему.
Не замолкая, он быстро и аккуратно разлил водку и, жестом и мимикой показав, что сожалеет об отсутствии сию секунду закуски, выпил первым. Наташа в нерешительности смотрела на свою стопку.
– И всё-таки, – продолжал он, – в нынешнем кино – чуточку бы потеплее о женщинах, не считаете? Всё там ладно, а вот женщин практически нету.
– Может быть, просто не хватило плёнки, – предположил Игорь. – Иной раз сочувствуешь режиссёрам. Писатель, думаю, волен написать либо рассказик в одну страничку, либо эпопею в четырёх томах – как уж получится и сколько чего есть за душой. А в кино, много тебе этого или мало – изволь уложиться в полтора часа, хоть разбейся. Так, видно, и в сегодняшней картине: у героев и производственных трудностей хватает, так куда же ещё уложить и любовь? Тут уж приходится чётко разграничивать и выбирать – либо физика, либо лирика. А нынче физики в почёте!
– Так продолжай, продолжай, – неожиданно заторопил Прохоров. – Лирики, лирики в загоне – вот что важно. Смотри, сколько людей – личностей – окружает нас, а человека, личность не физики формируют, они-то за наши души не в ответе. И всё же им – столбовая дорога, а прочим – палки в колёса, и какие-то типы путаются под ногами, едва ли не доносы строчат…
– О чём ты вдруг? – изумилась Наташа. – Не понимаю.
– Я несправедлив, может быть… или действительно зашёл в тупик? Только я как-то вдруг разучился бороться с помехами. Стоит кому-то отвернуться от моей мазни – и руки опускаются. Помнишь, Игорь, наши споры о подделках в живописи? Мы там единственную истину нашли: нет критерия. Так какже мне жизнь ломать, если – нет критерия и меня могут оценить неверно? Теперь смотри: всплывает из небытия Васин и начинает поливать меня грязью на каждом шагу. Поначалу ему не верят, зная, что он на учёте состоит, в больнице регулярно полёживает по поводу шизофрении, да и что он за человек, это тоже все знают, но слова-то – семечки: падают и падают, и спустя время остаётся одно: «Что-то я слышал о Прохорове, что-то там было не в порядке?»
– словом, не то у меня украли, не то я украл. Смотрю, один верный заказ уплыл странным образам, другой, и уже начинаю беспокоиться всерьёз. Ну, а с Васиным я, само собой, встречаюсь регулярно, и он по-прежнему находит мне покупателей, несмотря ни на что. Правда, мы соседи по избе, как-никак… Там-то однажды и произошло. Приехал он в неурочное время и, с порога – каяться: предал, мол, настрочил «телегу»… Ну, я пошумел, вытолкал приятеля взашей – из его-то избы! – а он через день приходит снова, потом ещё через день и так повадился регулярно захаживать, когда я работаю, то есть – в нарушение конвенции, да всегда – не один, потому как боится, что набью морду, и так и рыщет по углам и гундосит: «Сколько ещё продал за рубеж?» – противно так гундосит, у него же хронический гайморит или что-то вроде, а меня тянет сказать: сифилис. Впрочем, виноват, это уже – предубеждение… Я, раз уж и свидетели приглашены, спокойно отвечаю: вы, мол, Анатолий Сергеевич, непоследовательны: если уж всем доказываете, что Прохоров бездарен, то не всё ли равно, куда попадает его мазня? Если бы – художественные ценности, сокровища народной души – другое дело, но тогда будьте любезны, докажите, продавал ли я их капиталистам, а заодно и мне документик оставьте, где бы говорилось, как следует дорожить моими работами.
Светлана вошла и молча слушала, стоя на пороге. Муж не замечал её.
– Что за смысл ему? – спросил Аратов.
– Разве нужен смысл? Впрочем, он говорит, что я везде перебегаю ему дорогу. Понимаю, если бы я получал официальные заказы… И то: известно, что он за мастер – какая уж тут конкуренция? Но слова – семечки, и я уже задумываюсь, не я ли украл. Закон