– Ты-то, ты что капризничаешь? – пожал плечами Аратов. – Забыл, какие мастера тебя хвалили? Что же, их авторитет ниже васинского? Пусть официально это ни дипломами, ни членскими билетами не подтверждено, но – верил же ты им!
– Это было, увы, давно, а сейчас я чувствую, что пуст, как перевёрнутый стакан. Ещё вчера перевёрнутый, так что и капельки на стенках повысыхали. Жду, когда смогу снова работать, а как дождусь, то сразу, я знаю, будет некогда, негде, нельзя.
– Это я мешаю, – тихо сказала Светлана.
– Да я не представляю, как мог работать, когда не знал тебя!
– Вот уж не скажешь, кому труднее – художнику или его жене, – проговорила Наташа.
– Так ведь – художнику! Который может сутками сидеть в светлой мастерской и красить свои холсты! А я – советский ремесленник, служу в артели, заваливающей кичем подмосковные рынки, и только иногда малюю кое-какие картинки для собственного удовольствия. И это – пожизненно: уйди я из артели – и меня тотчас посадят как тунеядца.
– И, видно, жертвовать должны – оба, – продолжала Наташа.
– Чем же прикажешь жертвовать Андрею? – вскричал Аратов. – Талантом? А он не хозяин ему, вернее, ещё неизвестно, кто кому хозяин.
– Талант – это не про меня, – усмехнулся Прохоров. – Это лишь преданная жена может всерьёз считать, что я чем-то обогатил культуру. Беда же в том, что мне некуда деться: я, быть может, многое умею, а одну-единственную, нынешнюю свою работу бросить не могу, она – условие жизни, и мне нельзя пойти против законов природы.
– Если у вас будет ребёнок?.. – спросила Наташа.
– Будет! – твёрдо сказал Прохоров. – Просто за всё надо платить. Я понимаю, что окажусь словно в бомбоубежище, и хочу кое-чем запастись впрок. Бред, конечно, но всё же надо бив библиотеках посидеть, почитать хорошие романы, и побродить по музеям в одиночестве, съездить куда-нибудь: многим запастись, чтобы потом расходовать в работе.
– Я тебя понимаю, – подхватил излюбленную тему Игорь. – И я так живу: всем запасаюсь дома, чтобы в командировке не обратиться в обученный автомат. Просто не всегда знаешь, чем стоит запастись. В отъезде вдруг становятся необходимыми самые неожиданные вещи: хватишься, а не найдёшь, и не найдёшь, чем заменить, разве что воображением. Под руками-то ничего нет, одна память. Был бы хотя б опыт…
«Если бы – опыт! – повторил он про себя. – Так плавать учат: столкнут с лодки…» Сам он, впрочем, больше испугался, чем наглотался воды. Первые трудности давно уже казались ему едва ли не придуманными, и лишь оторванность от тех, кто понимал его с полуслова, осталась непреодолённой. Но и это отошло вдруг на второй план из-за встречи с Таней, после которой он на время разучился ориентироваться в тесном пространстве, заполненном вещами, неизвестными прежде; лишь много спустя он признал, что и тогда не замечал нового, а просто везде видел Таню, так что и знакомое перестал узнавать в сузившемся от любви мире. Таня же своим невниманием учила и учила его. Благодаря ей он открыл для себя понятие доброты – оттого что теперь остро нуждался в оной, начав даже чувствовать, что и другим недостает того же: конный пешему не товарищ, но у всех пеших общие заботы. Ему казалось, что жизнь поворачивается, и он воочию видит это; подобное ощущение испытываешь иной раз, сидя на задних местах в пустом трамвае с замёрзшими стёклами, когда, не видя перемещения внешних, уличных предметов и огней, всё-таки зрением отмечаешь все повороты, все дуги, которые описывает дальний от тебя конец вагона: поворачиваешься вместе с непрозрачным салоном – и странным образом видишь, всё-таки, его вращение. Ни дорожных знаков, ни прохожих, ни светофоров или абажуров в окнах не заметил Аратов – и тем не менее отчётливо увидел свой поворот, оказавшись затем лицом к открытому пространству, о котором привычно подумал: степь. Завязни он в быте, в городской суете, в сомнениях – у него всегда оставался этот выход, этот романтический простор.
Подобный же выход для Андрея придумать было трудно.
– Только глядя на тебя, – сказал Аратов, – понимаешь в полной мере, какое это благо – иметь место, куда можно сбежать.
– Стоило тебе заделаться известным фельетонистом, – заметил Андрей, – как ты заговорил неестественно красиво. Кстати, чем закончилась твоя эпопея? Ты давно не говорил.
– А она не закончилась. Заседание партбюро было только началом кампании – те, что тогда отсутствовали, на второй день, как я и ожидал, поддержали нас. Вдобавок, полнейшей неожиданностью для моих противников было появление заводской газеты с тем же злополучным крамольным текстом. Вывесили её в простенке: слева – двери проходных, справа – ворота, причём доска выступала в проезд сантиметров на пять, на семь. Через день газета исчезла. Чернов бросился к Рогову, а тот разводит руками. Никто ничего не знает. Ещё через день Чернов случайно зашёл в помещение по другую сторону ворот – там отделывают новые проходные – и видит: сидит мужик и соскребает с доски заметки. Если помнишь, мы наклеили их прямо на фанеру, да ещё не конторским, а нашим, специальным клеем, который держит лучше сварки. Кстати, эффектно было: на глубоко чёрном фоне… Да, так вот. Шум, крик: «Кто велел?» – представляете? Рабочий, естественно, говорит, что его дело десятое: дали работу – он делает. Начальник дворового цехе дал. Чернов – туда, а тот мнётся, мямлит: мол, доска выступала в проём, а там Главный ездит, как бы машину не поцарапать. Скандал скандалом, а вешать уже нечего, газету уничтожили, да и момент упустили, выпуск-то новогодний. Ясно было одно, что дворницкий начальник тут ни при чём, сам на такое дело не решился бы. Концов не найти, но и оставить, как есть, нельзя, тут ведь и Чернову пощечина, и Рогов в дурацком положении.
– А ты уверен, что он ничего не знал?
– Я потом говорил с ним. Мы хорошо знакомы, ещё со времени практики – он, на мой взгляд, порядочный человек.
– Но пошёл на партийную работу. Хорошо, и что же дальше?
– Пришлось принять вызов. Чернов рассказал обо всём в горкоме комсомола, а потом, вместе с первым секретарём – в горкоме партии. Там ничего не знали, и сразу – звонки, комиссии. Как я понимаю, для наших партийных боссов пошли не лучшие времена. О