И вот те конкретные люди давным-давно ушли, умерли. Художественный мир Донелайтиса остался.
Остались пейзажи. Недавно поздней осенью убедился, как точна его зарисовка:
Вот уж солнышко вновь, удаляясь от нас неуклонно,
Наши края покидает, спешит склониться к закату.
День ото дня лучи все больше солнышко прячет,
Наземь день ото дня длиннее тени ложатся.
Остались не похожие друг на друга судьбы, лица… Сколько их в поэме! Вот хотя бы одна человеческая исповедь. Выслушаем ее:
«Эх, когда я был молод (прошли золотые денечки!), Эх, когда я был молод, хвалили меня и ласкали Все, начиная от бар и кончая прислугой пастушьей. И мальчуган голопузый и даже грудной ребятенок Причкуса в голос один прославляли, честное слово. Ну, а когда поседел, надо мной насмехается всякий. (…) Часто, садясь на свою облысевшую тощую клячу. И на загривке ее седину замечая, со вздохом Вижу также свою, соседи, горькую старость. Осенью поздней, когда по грязи на барщину еду И через силу бредет по дорогам усталая кляча, Так мне жалко ее, что порой обильные слезы Льются ручьем по лицу, особливо ж как барин обидит. Так я жалею свою постаревшую тощую клячу, – Шутка ль, тринадцатый год мы в поездках с нею проводим, Честно на барщину тащит меня в седле эта кляча, А надо мной, стариком облысевшим, господи боже, Сжалиться никому на ум досель не приходит».
Этот правдивый, лишенный какой-либо ретуши портрет странен, необычен на фоне царивших в те годы литературных канонов. Если говорить о творческом методе Донелайтиса, то он обогнал свое время на многие десятилетия. Писал не условные картинки, не схемы, расцвеченные идеями. Писал живых людей. Может быть, именно потому, что обращался тоже к живым людям и хотел, чтобы его поняли. А еще потому, что в чем-то ощущал себя творцом мира и смело, безошибочно находил нужные слова, вовсе не думая о «художественных приемах», которые диктовала эпоха.
Любопытный факт приводит Л. Гинейтис: одновременно со своей поэмой Донелайтис создавал и стихи на немецком. Они были предназначены для другого читателя, другого уха. И… написаны вполне традиционно.
Одинокий странник
Размышляя о «Временах года», я «пропустил», несколько десятилетий – сразу обратился к той поре, когда автор создавал поэму. Так можно поступить в пустом кинозале – попросить механика показать нужную часть фильма. Но жизнь непохожа на киноленту: тут люди по-настоящему старятся, плачут, терзаются от любви, надеются и хоронят надежды, а в конце концов хоронят их самих.
Почему, открывая «Времена года», все чаще вижу перед собой одинокого странника? Ведь в поэме Донелайтиса этого образа нет. Конечно, там немало печали: герои трудно добывают себе кусок хлеба; вспоминают близких, которых унесла чума; страдают, видя на родной земле завоевателей. Но одиноки ли они?
Мы, чьи лица в морщинах и спины сгорблены горем…
Это «мы» – в каждой строчке; даже если оно не названо, то подразумевается. Откуда же тогда образ одинокого путника? И – кто он?
Отвечу без колебаний: автор, Кристионас Донелайтис. Он уже написал свою поэму. Постарел. Его тропа резко повернула вниз.
О последних годах жизни поэта есть неожиданные свидетельства. Приведу их сейчас. Но сначала скажу о том, что в Тольминкемисском приходе, как и во всех других церковных приходах, существовал архив. Предполагалось: он будет храниться долго, может быть, вечно. Нет, и эти документы не уцелели – видимо, пропали во время второй мировой войны. Но в конце девятнадцатого века тольминкемисский архив решил просмотреть профессор из Лейпцига Франц Тецнер. Он приезжал в Восточную Пруссию отдыхать, однако скучал без занятий. Неожиданно Тецнер обнаружил поистине бесценные материалы, написанные рукой автора «Времен года». Исследователь опубликовал свои находки в немецких изданиях. Так они дошли и к нам.
Так дошел, появился перед нами через двести лет этот одинокий измученный человек.
* * *
Какие чувства продиктовали Донелайтису его записки для будущего преемника по приходу? Почему он вдруг не сдержался и сделал резкие комментарии на полях некоторых служебных бумаг? А как возникли его записи в книгах метрик? Не те, что фиксируют крещение детей, – те, что вдруг спустя время примостились рядом?
Последние годы его жизни полны неразрешимых вопросов. Конечно, Донелайтис всегда напряженно искал истину. Но теперь истина, похоже, пугала его. Он вдруг как-то сразу почувствовал себя стариком; почувствовал приближение собственной смерти. Нет, страха перед смертью по-прежнему не было – было другое, не менее тягостное чувство.
Удивительно ли, что все чаще Донелайтис брал теперь в руки именно книги метрик? Он ведь решил подвести итоги жизни – хотя бы для себя. А здесь уже были итоговые записи – простые и четкие. Такие, например: «Мальчиков: 72, девочек 65, всего 137», «56 мальчиков + 54 девочки = 110».
Какими стали эти дети, которые дороги ему как собственные? Донелайтис перелистывал книгу метрик. Он листал и свою жизнь.
Он вспоминает взрослых – бывших детей. И рядом со старыми записями делает добавления, внесенные временем. Старый пастор раздражен. Мир, который он так старался сделать лучше, кажется ему скопищем всевозможных пороков.
Он возмущается одной из прихожанок, которая изменяла мужу, когда тот воевал.
Клеймит беззаботного отца семейства: воспитал детей в духовном невежестве, и не случайно только в восемнадцать – двадцать лет они наконец-то были крещены.
Обрушивается на вдову, ударившуюся в распутство.
Язвительно добавляет к записи о крещении мальчика: жив и весьма любит выпить.
Кипит гневом: на обратном пути из церкви крестные нечаянно задавили младенца и привезли домой уже мертвым.
Недоумевает: почитание бога настолько ослабло, что даже проповедники бесстыдно играют в карты и наживаются на этом.
Я привел лишь некоторые записи, причем, не повторяя лексику Донелайтиса, который, как всегда, назвал все употребляемыми в народе словами. Поразительна настойчивость, с какой он множит примеры человеческой безнравственности. Кого и в чем хотел убедить? Неужели самого себя? Я говорю сейчас не о поэте-бунтаре – о пасторе, когда-то искренне служившем церкви. Кажется, Донелайтис вот-вот скажет, что в мире ничего не изменилось за три десятилетия, и его служба в Тольминкемисе прошла напрасно. Кажется, вот-вот признается в бессилии религии.
Куда же делись его доброта, терпение? Похоже, Донелайтис порой сам задает себе этот вопрос. Разразившись гневной тирадой в адрес автора документа, связанного все с той же тяжбой из-за общинных земель, он вдруг остынет, вспомнит