Тот же отчаявшийся голос – и в книгах метрик. Опять просьба к богу: «…сжалься над всеми бедными, зачатыми в грехе и рожденными нынче… Сохрани их в своей милости».
Кроме этой мольбы, ему уже ничего не остается, он больше уже ничего не может сделать для своих прихожан, для своих любимых, заблудших детей.
Жизнь вокруг справляла свои повседневные хлопоты, но Донелайтис словно сказал себе: все кончено. Между ним и миром вырастала полоса отчуждения. Он шел по этой полосе и ждал смерти. Не сомневался: ждать придется недолго.
* * *
В том же блокноте, куда выписывал строки Донейлайтиса, я конспектировал фрагменты книги «Русские писатели о пруссачестве» (1943).
Как-то я прочитал страницы блокнота подряд и легко обнаружил связь между стихами поэта и высказываниями русских классиков. Ломоносов и Пушкин, Гоголь и Достоевский, скорее всего, не подозревавшие о Донелайтисе, по-своему объяснили его трагедию, точно указали на врага поэта.
Естественно было задуматься: а понимал ли он сам, с кем боролся всю жизнь? Понимал ли, что фамилию Руйгис ему нужно писать во множественном числе и с маленькой буквы?
Во «Временах года» он смело обличал богачей. Он защищал национальное достоинство своего народа. Он умолкал, когда надо было сказать всего одно слово: государство. Можно привычно посетовать на историческую ограниченность поэта, но вот три строки, извлеченные из архива:
Счастлив приход, где нет королевских дорог;
Счастливее тот, где нет королевских поместий;
Но самый счастливый тот, где нет никаких господ.
Высказываются сомнения, принадлежат ли эти строки Донелайтису. Однако они не случайно переписаны его рукой, для нас сейчас важно, прежде всего, это.
Какая уж тут «ограниченность»! Тут афористично сказано о том, чему посвящены солидные труды историков. А среди невольно вырвавшихся реплик поэта есть более резкие, прямые. Вот, например, язвительные слова, адресованные королю и его двору: «Ему принадлежит все, что он желает иметь, неважно, справедливо это или нет. Везде слышно: «За короля!», «Трепещите по всей округе, вы, мелкие людишки». Оказывается, Донелайтис хорошо различал и связь между отдельными колесиками зловещей государственной машины. Чего стоит такое его восклицание: «Ах, прусский король! Чем бы ты был, не имея амтмана Руйгиса для защиты королевских прав. Кто знает, как велико его влияние на твои успехи».
Много ли могут сказать о человеке его невольные обмолвки? В 1779 году Донелайтис собирается сделать привычный для себя комментарий к одной записи о крещении. Он пишет: «Отцом ребенка был какой-то…» Он оборвет себя, добавит по-латыни: «Молчи! Наши времена приказывают молчать». Это так похоже на трудно выработанное правило – на появившуюся привычку подавлять свою душу.
Здесь открывается для нас подлинная трагедия поэта. Можно много вынести, если не сознаешь своих несчастий. Легко бороться со злом, когда есть надежда. К концу жизни надежды в его сердце не было. И, конечно же, Донелайтис, глубоко задумывавшийся о сути мироздания, с годами все точнее понимал суть того государства, где ему суждено было родиться и жить.
* * *
Дух Кенигсберга… Некоторые считали, что он в экономии, кажется, охватившей в Пруссии всех. (Болотов, например, заметил в городе сравнительно мало карет и богатых экипажей – из экономии даже важные господа часто ходили пешком. Тон здесь задавали прусские короли! Особенно прославился Фридрих-Вильгельм I – он правил как раз в те годы, когда Кристионас жил в Кенигсберге. Этот король, в отличие от своего предшественника, потратившего на коронацию шесть миллионов талеров, умудрился обойтись 2547 талерами и девятью пфеннигами.)
Иные – со всем основанием – связывали «прусский дух» с милитаризацией общества. Не зря тот же Фридрих-Вильгельм I, которого прозвали королемсержантом, не жалел денег на войну (историки часто упоминают анекдотический факт: из разных стран, подчас за огромную плату, вербовщики заманивали в Пруссию солдат-великанов). Не зря следующий король – Фридрих II – почти вдвое увеличил территорию своего государства.
И конечно, очень важным было другое. Создание государственной машины, которая лишала человека возможности выбора, необходимости принимать решения. Все в Пруссии было четко регламентировано. Во «Временах года» Донелайтис приводит некоторые королевские указы, напоминающие инструкции на любой случай жизни. Как и когда крестьянам топить печь; где нельзя курить; в какое время года и в каком количестве варить пиво; где сушить немолоченый хлеб и корм… Одна из трагикомических ситуаций поэмы связана с тем, что каждому крестьянину ежегодно предписывалось сдавать властям по 12 воробьиных голов и определенное количество вороньих ног… (Я говорю не о целесообразности тех или иных мер – об исключении личности как таковой из государственного устройства.)
Можно понять, почему Донелайтис приказывал себе молчать. Машина не услышит человеческий голос, напротив – она рассчитана на любое подавление протеста.
Все тот же король его молодости Фридрих-Вильгельм I очень любил девиз «Не рассуждать!». Для поэта «не рассуждать» и означает «не писать»; но не писать – значит не существовать.
Всегда молчалива могила.
* * *
Я все же хочу привести сейчас некоторые высказывания русских писателей. Их совесть чутко реагировала на всякое ущемление личности. Может быть, здесь самый точный комментарий – нет, не к стихам Донелайтиса – к истории его жизни и смерти.
Сколько грустной иронии заключено в одной из дневниковых записей Герцена: «Капральской палкой и мещанским понятием об экономии в Пруссии… вселяется гуманизм».
А в «Былом и думах» Герцен проницательно рассмотрел все уголки современного Донелайтису общества:
«Судьбы Германии жалки и пошлы в XVIII веке (…) Безнравственность (…) доходила до высшего предела, ни малейшей тени человеческого достоинства. Крепости набиты арестантами, гонения за религию, гонения за стихи, гонения за дерзкое слово о министре, – все это тихо, без шума, – и народ ничего… В Германии нет ни одного луча света, там один либерал Фридрих II, самодержец Пруссии».
И как же прозорлив был русский публицист Н. Михайловский:
«Европа еще наглядится на кровь, наслышится стонов и пушечной пальбы (…) Что-то будет? Верно, то, что на несколько десятков лет «прусская цивилизация» окрасит собою мир.
Однако, в конце концов, падение этой цивилизации есть вопрос времени (…) Быть может, эту задачу исполнит коалиция европейских государств».
* * *
Одиночество обступало его все плотнее, круг сужался, выхода не было.
Все же одиночество хочется с кем-то разделить. И тогда он пишет своему преемнику, которого никогда не увидит: рассказывает историю борьбы с поместьем и