Второй раз принялся переводить Донелайтиса, когда вернулся в Латвию. Работу по специальности не дали, посоветовали: иди на болото, копай торф. Весной, летом, осенью бродил по болотам, полям, а зимой сидел дома. Тогда и вспомнил о “Временах года”. Между прочим, в одну зиму меня хотели выселить из городка, где я жил, как тунеядца. В горсовете однажды спросили: “Чем же вы заняты, если не ходите на работу?” Честный ответ немало насмешил блюстителей порядка: “Перевожу литовского классика Донелайтиса”. Но, на удивление мне самому, мою книгу все-таки издали – в 1963-м, накануне юбилея поэта. Почему через двадцать с лишним лет я снова потянулся к “Временам года”? Показалось, Донелайтис может много сказать сегодня латышам: у нас возникли схожие проблемы – ассимиляция, попытки сохранить свой язык и культуру. Рукопись сейчас в издательстве, должна выйти в серии “Литературные памятники мира”. И опять волнуюсь: каким получился этот третий мой опыт по переводу Донелайтиса?»
* * *
В 1886 году известный русский языковед Александр Александров замечал в своей диссертации, посвященной «Временам года»: «Если бы Донелайтис написал свое произведение на одном из великих культурных языков, он был бы признан одним из первых среди великих писателей». Такому признанию и помогают переводы.
* * *
Уже упоминал: в дни второй мировой войны переводить Донелайтиса начал Давид Бродский. Он был человеком большой культуры – в течение многих лет находил радость творчества в том, чтобы «растворяться» в чужих строчках – Т. Шевченко, И. Франко, О. Туманяна, П. Глебки… Но перевод Донелайтиса, конечно, был его главным трудом. Наверное, душе Бродского отвечала философичность «Времен года», строгая логика, которая по-своему охватывает страсти жизни. Не случайно в те же годы он перевел и поэму Гёте «Герман и Доротея».
После смерти Бродского его вдова подарила Литературному музею Литовской ССР три разных рукописных варианта перевода, а их было больше. Я сравнивал потом опубликованные варианты; поражался: предыдущая редакция была другой, отличалась от последующей, но казалась не менее интересной. Конечно, видишь и четкую закономерность правки. Уточнялись не просто отдельные строчки – понимание философии автора.
Перевод расходился по стране, а он начал все сначала. Появились одобрительные рецензии. В это время Бродский выучил литовский язык. Он очищал перевод от случайных, пусть и эффектно звучащих фраз. В переводе любил больше всего не себя, а оригинал.
Автор и переводчик меняются жизнями? Между первым и последним вариантом его перевода «Времен года» – более двадцати лет.
Готовя издание к юбилею Донелайтиса, Бродский писал: «Теперешний текст я вправе считать окончательным». Переводчик поставил наконец точку, подвел итог. Два года спустя его не стало.
И все-таки: рукописи не горят
Снова вспомнил эту фразу после встречи с академиком Юргинисом. Оказалось, слова Булгакова почти буквально можно отнести к «Временам года». Юргинис входил в состав экспедиции Академии наук Литвы, которая после войны обнаружила рукопись Донелайтиса в горящих развалинах одного из замков бывшей Восточной Пруссии. Я пришел к Юргинису вечером. По-моему, мы были одни в здании института истории. Рабочий день закончился. Мы сидели напротив друг друга.
Много раз убеждался: люди, чьи судьбы так или иначе связаны с Донелайтисом, пришли к нему не случайно. Тут нет мистики, скорее закономерность, хотя ее и не сразу сформулируешь.
Биография академика Юозаса Юргиниса была бурной. В его жизни много значили пароли, подпольные клички. Он учился в Каунасе на историческом факультете университета. Долго жил в Стокгольме – как сотрудник Коминтерна поддерживал связь со шведскими коммунистами. Ездил в Америку – читал лекции о литовской культуре, собирал пожертвования в пользу узников в застенках буржуазной Литвы. До того, на родине, он и сам попадал в тюрьму – за участие в нелегальных изданиях.
Отправившись в Америку, Юргинис вовсе не считал, что отвлекается от дела, когда написал и издал за океаном литовский букварь. Он назвал книгу символично – «Доброе утро!».
Трудно войти в реку времени. Событие, ради которого мы встретились, произошло сорок лет назад. Труднее всего для него сейчас было то, что он уже не раз писал и говорил об этом. Ставшая печатными строчками жизнь как бы мертвеет. Ты вспоминаешь свои собственные слова. Но Юргинис упорно откапывал в памяти прошлое.
Вот оно, вот…
Конец войны. Вильнюс. Сюда приезжает из Кенигсберга командующий армией генерал Кузьма Никитович Галицкий. Среди многих других вопросов гостю задан и такой: «Что с литовскими рукописями, хранившимися в Пруссии?» Ответ был обнадеживающе краток: «Приезжайте, ищите, забирайте…»
Начали собираться сразу. Организовали правительственную экспедицию. Туда вошли профессор Пакарклис, полковник Гертус и он, Юргинис.
Почему именно эти люди отправились в Кенигсберг? Я читаю их биографии в «Литовской энциклопедии».
Вот Повилас Пакарклис (1902–1955). Руководитель экспедиции. Видный историк, юрист. Писал книги о крестоносцах и римской церкви. Он поехал в Кенигсберг и потому, что в экспедиции были нужны его знания, и потому, что стал после войны директором института истории. И, конечно, потому, что раньше уже занимался в прусских архивах, хорошо ориентировался в материалах, так или иначе касающихся Литвы.
А вот Бронислав Гертус (1896–1973) вообще не имел никакого отношения к литературе. Он был профессиональным военным, инженером-полковником. До войны работал в Главном штабе Литовской армии. Потом сражался с фашистами. В Кенигсберге мог пригодиться и действительно пригодился его опыт по разминированию объектов.
Остается добавить год рождения Юозаса Юргиниса – 1909-й. Остальное о нем уже сказал.
* * *
Ехали поездом.