Я спросил у Юргиниса, что больше всего поразило его, когда они увидели наконец этот город, вопреки логике и здравому смыслу так ждавший войну.
Он задумался. Мощные укрепления, которые не помогли фашистам? Развалины? Нет, множество обожженных и сломленных, тоже получивших ранение деревьев.
По приезде они сразу связались со штабом армии. Все в порядке. Их ждали. Командующий даже выделил в помощь экспедиции своего представителя – генерал-майора! И закрутилось колесо поиска. На полтора месяца!
С чего начать? Конечно, они тотчас вспомнили о тайном архиве крестоносцев. Найти его было бы огромной удачей. Стало бы явным многое: козни, которые орден долгие годы строил против Литвы; может, история «отдала» бы забытые имена и даже забытые подвиги. Но, увы, архив был в английской зоне. (Конечно, это выяснится позже. Юргинис потом даже напишет статью – «Судьба архива крестоносцев».)
Стали мечтать о других документах. И все время помнили: где-то тут рукописи Донелайтиса.
Но в Кенигсберге архивов не было. Вскоре они знали это наверняка, потому что методично обследовали город. Безрезультатно. Лишь около древнего замка нашли много книг из знаменитой библиотеки Валленроде.
Каждые несколько дней они совещались с военными. Вместе изучали карту, донесения. Нет-нет, они не знали, что еще в сорок третьем году фашисты вывезли самые ценные архивные материалы из города. Часть спрятали в угольных копях. Часть – в Лохштадте, в замке.
* * *
(Боюсь неточностей, которые, бесспорно, возможны. Например, один авторитетный исследователь не так давно говорил мне, что участников экспедиции было пятеро. Пришлось тут же позвонить Юргинису. Он пояснил: в экспедиции их было трое, но несколько раз за это время из Вильнюса приезжали ученые – помогали разбирать материалы, увозили их. Но, повторяю, неточности возможны. Поэтому сейчас я просто процитирую рассказ Юргиниса.)
… – И все-таки следы архива обнаружились! Кто-то из офицеров сообщил: по дороге в Лохштадт он видел кипы бумаг. Где это – Лохштадт? Оказывается, в тридцати пяти километрах к югу от Кенигсберга. Немедленно туда! По пути – консультация в воинской части, которая расположена невдалеке. Да, подтверждают, там очень много бумаг, книг.
Подъезжаем к замку. Оставляем свою машину на дороге. Идем осторожно за Гертусом – могут быть мины. Замок полуразрушен. Входим через дыру в стене. Я помню, как отодвинул, чтобы пройти, мертвого немецкого солдата. У него под головой была рукописная книга XI века. Значит, надо искать тут!
Так и пробирались – между живыми и дохлыми крысами, мешками кофе, трупами убитых фашистов. Я подумал тогда: представляли они, что охраняют? Кто знает. Для нас же тут открылись большие сокровища: рукописи XVI века, литовские книги XVI–XVIII веков, архив Людвикаса Резы…
– А рукописи Донелайтиса? – не выдерживаю я.
– Их в тот же день передали экспедиции солдаты – подобрали возле дороги, куда бумаги отбросило взрывом. Многое сгорело, те рукописи огонь не тронул…
Юргинис задумался. Потом добавил:
– Смешно в таких случаях говорить о количестве. И все же… находки мы вывозили машинами. В первый раз – на легковой, во второй и в третий – на грузовике.
Снова молчим.
Он вдруг резко поднимается, подходит к окну.
Потом мы идем по вечерним, чем-то загадочным улицам. Так же многозначителен иногда вечер человеческой жизни; он не всегда оказывается тихим. В последние годы Юргинис объехал многие страны – выступал с докладами в Индии и Финляндии, США и Италии. Вечером иногда многое виднее – в частности, лучше видятся перепутья истории, ее сложные перекрестки. В некоторых своих работах Юргинис не случайно размышляет о «Временах года», об удивительном влиянии одной книги на судьбу целой культуры. А недавно он закончил воспоминания – «Новеллы путешественника». Конечно, там есть и рассказ о его путешествии к Донелайтису. Оно длилось вроде бы всего полтора месяца. Оказалось, продолжается до сих пор.
По живому саеду
Будет преувеличением сказать, что поэма – самый популярный из литературных жанров. Некоторые критики даже считают: поэма сегодня переживает пору упадка. Но вот поэмы Юстинаса Марцинкявичюса в Литве читают многие. О них спорят. И, начиная с самой первой, упорно ставят театры. И спектакли собирают полные залы.
Одну из поэм я уже цитировал; она названа по имени героя – «Донелайтис». Спустя двадцать лет после ее появления задаю автору банальный вопрос: помнит ли он, как писал это произведение?
Но Марцинкявичюс, похоже, рад вопросу. Рад возвратиться в молодость, в те неповторимые дни, когда многие из его знаменитых вещей были только задуманы.
– …Это, как кажется всегда, вышло почти случайно. Лето 1964 года. Я отдыхаю в Паланге. И вот однажды решил проехать оттуда в бывший Тольминкемис. Путь для меня новый, к тому же неблизкий. Стоят чудные, последние уже дни августа. Еду по Куршской косе и все время повторяю с детства знакомые строчки. Когда наконец попадаю на место, уже вечер, солнце идет к закату. Совсем легко переношусь на двести лет назад… А потом, вернувшись в Вильнюс, я готовился вместе с товарищами к юбилейным торжествам в честь двухсотпятидесятилетия Донелайтиса. Тогда-то мелькнула мысль: почему бы не сделать свое выступление в стихах? Писал легко – в основном о том, о чем думал в тот августовский день… Потом уж понял: получилась поэма. Две главы из нее действительно прочел на юбилейных заседаниях – в Москве и Вильнюсе.
* * *
Повторяю вслед за Марцинкявичюсом: «получилась поэма». Ну а почему, собственно, не стихотворение? Он не раз признавался в статьях и интервью, подтвердил и сейчас:
– Для меня поэма не просто литературная форма – способ мышления и способ восприятия мира.
Литературоведы любят писать о «традициях и новаторстве». Только в их исследованиях проблема нередко выглядит скучной, тривиальной. Но вот, слушая Марцинкявичюса, ловлю себя на мысли: а ведь он, в сущности, продолжил одну интереснейшую традицию Донелайтиса. Великая поэма родилась из стремления автора поделиться с соплеменниками своей горькой тревогой за судьбу всего литовского: родилась в живом общении тольминкемисского пастора с прихожанами. Импровизировал и Марцинкявичюс. Только он уже говорил о Донелайтисе. Это был диалог с народной памятью, с современниками, с самим собой. Автор пытался понять феномен Донелайтиса. Понять, откуда, как возник этот «самый глубинный корень литовской литературы».
Где начало твое?
Не там ли, где слова начало?
Но где же слова начало?
Там, где человека начало.
А где человека начало?
Там, где поэта начало.
А поэта рождает земля.