Корни поэта – в тебе и во мне.
Обнажим же их.
Телом, сердцем прильну
К небольшому кусочку планеты
по имени Летува.
* * *
Он сам заговорил о традициях Донелайтиса в родной литературе. О миссии художника, которая так очевидна для всех, кто пришел в искусство после автора «Времен года».
– Судьба литературы небольшого народа особенно трудна. Она воспитывает человека, выполняет эстетические задачи, но она и защищает народные корни.
– Опыт Донелайтиса уникален. Он первым доказал: при опасности физического исчезновения народ создает в литературе свой голос.
– Если уж все-таки говорить о себе… поэма о Донелайтисе открыла мне путь к другим историческим вещам, иначе вряд ли бы они появились. Именно тогда понял непреложность истины: история не уходит, она продолжается в нас, прошлое и сегодняшнее связаны между собой прочнее, чем кажется. Вот главная тема поэта.
* * *
Потом снова пришел юбилей Донелайтиса. Его 275-летие! И снова Марцинкявичюс думал об уроках поэта:
– Основой нравственности, утверждает он, является национальное достоинство. Национальное достоинство можно назвать пашней, на которой веками трудились наши праотцы и отцы… Если человек сам отказался от этой почвы или же был вырван из нее, то он теряет свой нравственный смысл…
Пришло время счастливое и трудное для Литвы. Время возрождения, обновления, которое не все поняли одинаково. Время Саюдиса – Литовского движения за перестройку. Донелайтиса вспоминали тогда часто. Когда снова взвивались над древними замками трехцветные национальные флаги. Когда вся республика обсуждала закон о новом статусе литовского языка. Когда возвращались верующим отнятые у них храмы… Время потребовало мужества и твердости.
– Не знаю, – говорил тогда Марцинкявичюс, – заметил ли кто-нибудь, что последнее слово «Времен года» на литовском языке: будем крепиться. Хочу вместе с поэтом повторить его сегодня: будем крепиться, защищая свою землю, язык, историю и культуру, будем крепиться, защищая свои реки, озера и леса, будем крепиться, защищая в человеке доброту, справедливость, честность, божественность. Будем крепиться, ибо это нам пророчит своим последним словом наша библия – «Времена года». И не будет нам отдыха. Великое утешение для нас и великая поддержка, что в этом вместе с нами будет и наш Кристионас.
* * *
Он подарил мне когда-то отдельное издание поэтической драмы «Мажвидас». Почему именно эту книгу? Перечитав ее, понял: Марцинкявичюс опять имел в виду непрерывность истории. Проблемы, волновавшие героя драмы, через два столетия мучили и Донелайтиса. Мажвидас родился и вырос в Великом княжестве Литовском, бежал в Пруссию, чтобы исповедовать запрещенное на родине лютеранство; окончил Кенигсбергский университет; затем до конца своих дней служил пастором в небольшом местечке Рагайне. Жизнь Мажвидаса была полна тяжких испытаний, но все-таки главным в ней стало издание в 1547 году первой литовской книги. Одна обложка соединила «Катехизис», букварь, по которому литовские малыши теперь могли учиться родному языку, и одиннадцать церковных песнопений с нотами…
Я отыскал фотографию той книги и опять думал об иронии истории: издание, так много значившее для развития литовской письменности и культуры, появилось не в Литве, а в Пруссии – только потому, что здесь считали необходимым пропагандировать христианство на родном языке народов.
Нет, не зря героями современного поэта стали Мажвидас и Донелайтис. Он увидел не только внешнее сходство судеб (оба пасторы, учились в одном университете, служили в прусской провинции). Важнее было единство цели, ради которой один как бы пошел по живому следу другого.
Листок из блокнота
Еще одно из поучений Донелайтиса, тоже характерное для автора. Сначала, как всегда, он красноречиво опишет бытовую сценку, потом прокомментирует ее. На этот раз перед нами деревенский кабак.
Сценка должна вызвать у читателя омерзение. И вызывает.
«Многие образ людской там теряют, перепиваясь… По пустякам во хмелю затевая ссоры частенько, Тут же они меж собою вступают в жестокие драки, Хуже разбойников, право, катаются с воплями, с бранью По полу, в грязных плевках, в блевотине, в лужицах водки. Ну же и мерзость пошла! Как подумаешь, – волосы дыбом. Но не довольно того! Отцы-то пьянствуют сами И ребятишек в кабак приводят, как в гости к соседу, – Вот и потомство свое приучают к вину с малолетства. В драку вступают отцы на глазах у своих ребятишек. Клочья волос летят, и кровь потоками хлещет. Нет угомону на вас, беспутники и нечестивцы, Иль не страшитесь, что бездна разверзнется вдруг перед вами, Пламя пожрет вас всех, оскверняющих праздники божьи. Или не совестно вам среди христиан появляться?»
Сознательно процитировал полностью это поучение, не опустив и довод Донелайтиса о «бездне», которая грозит пьяницам, – из песни слова не выкинешь. Увещевания старого поэта невредно прочитать и современным любителям спиртного. Адским пламенем теперь никого не испугаешь, но описание Донелайтиса помогает человеку посмотреть на себя со стороны.
С годами ситуация воспринималась Донелайтисом все драматичнее. Вместе с политикой прусского правительства (ассимилировать литовцев!), вместе с чумой (сожрала столько жизней!) пьянство вело его народ в пропасть.
Вот почему Донелайтис говорит соплеменникам малоприятную правду. При этом не боится впасть в банальность, не боится повторений. Он подробно, в деталях расскажет, как перепиваются гости все на той же деревенской свадьбе:
«Стали крестьяне (о, стыд!) арендаторским свиньям подобны, Гогот и визг поднялся, раздались непристойные песни. Стяпас бессовестно врал о раскормленных дюжих кобылах, Осоловелый Энские похвалялся волами своими, Прочие в шутках соленых под хохот и гам изощрялись. Лаурас, щеки надув, дудел там в дудку пастушью, Рьяно на скрипке пиликал с ним рядом пьяный Иокубас. Только Дочис молчал, – до того нажрался и напился, Что неожиданно рухнул…»
Поистине ничто не ново в истории человеческих нравов. И когда сегодня мы осуждаем женский алкоголизм, за иллюстрацией тоже можно обратиться к Донелайтису. Мы найдем в поэме портреты и более неприглядные, но вот хотя бы два. Молодая женщина-мать: едва оторвавшись от бутылки, «детишек приводит, ничуть не смущаясь, Прямо в кабак к муженьку, а сама – опять за бутылку». Группа девушек: ханжески отказываются за столом от водки, но «в угол укромный тишком забрались», «Водки припрятанной флягу большую мигом достали, В два-три глотка осушили ее до капли последней. Тут-то стали они выкамаривать штуки такие, Что, покраснев от стыда, головами качали соседки».
Главный довод поэта против спиртного тоже стар и прост – пьяница теряет человеческий облик, становится безвольным рабом греха. И все больше в конце концов – навсегда – удаляется от своего предназначения в этой жизни.
Донелайтис думает о физическом и