Похоже, однако, к концу жизни Донелайтиса вера его иссякает, точнее – он сам то и дело напоминает себе о вере. Если не напомнить, душу плотно окутывают сомнения и разочарования.
Бог так и не спас литовцев, живущих в Восточной Пруссии, от гибели! То, на что Донелайтис надеялся в юности, что одухотворяло его работу пастыря, не сбывалось. Можно сказать уже определеннее: не сбудется. Почему?!
Страшные сомнения. Невыносимые для слабого человеческого сердца. Как много нужно мужества, чтобы жить с ними.
Другие портреты
Думая о загадке того портрета, я естественно заинтересовался и другими изображениями поэта.
Помню странное чувство, с которым впервые держал в руках небольшой сборник репродукций, изданный в Вильнюсе. Здесь были работы разных мастеров, на меня смотрели разные человеческие лица. А я знал, что везде – Донелайтис.
Сборник вышел к двухсотпятидесятилетию поэта. Его документальный портрет еще не был создан Урбана-вичюсом. Передо мной была как бы панорама художественных гипотез. Каждый художник предлагал свой образ Донелайтиса.
У нас редко возникает возможность проверить человеческие догадки. Обычно спустя годы сложно совместить вчерашние предположения и сегодняшнюю реальность. Я же мог легко сверить гипотезы с точным решением. Эта мысль мелькнула, соблазнив заманчивой выигрышностью, но я тут же от нее отказался. Во-первых, сам Урбанавичюс не раз замечал: его работа – только документальная реконструкция, а не художественный портрет. Во-вторых, то, что живописцы, скульпторы, графики даже не ставили целью достичь внешнего сходства, казалось как раз очень интересным, подчеркивало: что авторы считали главным в характере поэта, что угадали в глубине его глаз.
Мне понравился портрет работы А. Александравичю-са. Донелайтис светился здесь добротой. Может быть, он и выглядел так после крещения ребенка или придя с долгой прогулки; зло тогда вроде бы и не существовало для него. В. Калинаускас, напротив, увидел поэта взволнованным: в глазах – тревога: непроходящая, хоть и скрываемая от всех; этому человеку многое надо решить для себя и многое успеть – недаром в углу гравюры часы, маятник их резко отклонился в сторону. На некоторых других портретах – Б. Вишняускаса, В. Вал юса – черты лица Донелайтиса словно расправились, морщины исчезли; поэт уже принадлежит времени. Теперь вопросы задают потомки. Маятник часов замер.
Конечно, я думал и о судьбах художников – за каждой работой вставали собственные раздумья автора.
Стремясь выразить истину, искусство нередко изменяет, как бы пересоздает образ. По воспоминаниям современников, Донелайтис был худощав. Но на картине С.Ушинскаса поэт, верно, мало походил на самого себя. Он выглядел богатырем: широкие плечи, большая, гневно вскинутая голова. Признаюсь: вначале эта работа меня удивила, показалась несколько помпезной. Но потом разглядел иное – и в том портрете, и в огромном витраже С.Ушинскаса «Кристионас Донелайтис» (в Каунасском музее витража). Я почувствовал истоки замысла мастера; Донелайтис был для него почти фольклорным персонажем, народным заступником, могучим героем, о котором многие годы мечтали люди. Мне рассказали, что художник еще до войны приезжал в Восточную Пруссию, расспрашивал литовских крестьян, собирал истории о Донелайтисе, похожие на легенды. И тогда я уже не сомневался: в монументальности портрета нет выспренности и «котурнов» – есть своя правда.
Случайно ли то, что к образу поэта когда-то обратился В. Грибас? Я узнал его биографию – там были мастерская парижского скульптора Бурделя, мечты о новой культуре. Грибас сделал портрет Донелайтиса в 1940 году: поэт спокойно и бесстрашно смотрит в лицо злу. Говорят, так же спокойно и твердо скульптор смотрел в лица фашистов. Его расстреляли в начале оккупации.
Есть интересная книга Н. Раевского «Портреты заговорили». Там идет речь о Пушкине, о судьбах русской культуры. А я хочу прокомментировать несколько портретов Донелайтиса, приоткрыть то, что обычно называют творческой лабораторией. Мои встречи с художниками были разными. Короткими и долгими. Порой случайными.
Иногда приходилось специально приезжать в Литву… Понятно, эти записи были сделаны в разное время, но мне показалось логичным объединить их.
* * *
Почему запомнил работу Йонаса Мацкониса? Специалисты вряд ли отнесут ее к лучшим изображениям Донелайтиса. Может быть, все дело в чувстве печали, которым пронизан холст? Ту же печаль я не раз ощущал в осеннем воздухе Чистых Прудов.
Этот портрет уже видел раньше, в Каунасском музее. В черном сюртуке, опирающийся на палку, поэт пришел посмотреть на осеннее поле. Не прощание ли это? Не предчувствует ли он, что больше никогда не увидит бесстрашную, древнюю обнаженность земли? Я запомнил: серебристое осеннее небо, серебристые волосы поэта: где-то вдали, в конце поля, еще работает одинокий пахарь. Естественная ассоциация: таким одиноким пахарем на поле литовской поэзии был сам Донелайтис.
Мне показалось тогда, что эта работа художника по-своему автобиографична. И действительно, в предисловии к каталогу выставки Мацкониса я нашел такие его слова: «Еще в детстве полюбил запах полыни, любил лежать, окруженный травою или цветущей гречихой, и наблюдать за муравьями, божьими коровками, которые медленно ползали по стебелькам, листьям и цветам… А летать в облаках так и не научился, все топал по нашей милой грешной земле».
Мастерская Йонаса Мацкониса в самом центре старого Вильнюса. Внук крепостных, художник вдруг рассказывает предания, слышанные еще от бабки. Почему он написал портрет Донелайтиса? Надо ли спрашивать: интерес Мацкониса к литовской истории «продиктовал» не только его картины, но и драмы, либретто опер, оперетт, сценарии фильмов.
Редко встречал человека, который бы говорил о себе с такой беспощадной искренностью. В том же эссе Мацконис признался: несмотря на то, что всю жизнь учился мудрости и опыту, он «остался наивным и немного сентиментальным выходцем из Дзукии». Наивность и сентиментальность есть и в его портрете Донелайтиса. Но мелодраматизм – не самый страшный порок искусства, да и порок ли?
Еще не так давно искусствоведы высмеивали мелодраму – теперь внимательно изучают. Нередко, как у Мацкониса, мелодраматизм – сознательный прием. А обнаженность чувства художника не может не затронуть и зрителя… Я думаю об этом, когда ухожу из мастерской Мацкониса по узким средневековым улочкам, – здесь прошли, нет, стремглав пролетели многие годы его жизни.
* * *
…Вспомнил о разговоре со скульптором Гедиминасом Йокубонисом, когда сначала в одной статье, потом в другой, в третьей встретил схожие мысли. Авторы удивлялись: живя в глуши, оторванный от культурных центров, Донелайтис создал философское произведение, поэму редкой интеллектуальной