– …Я всегда восхищаюсь подвигом Донелайтиса. Но это не чудо. Скорее – один из законов творчества. Размышляя о Донелайтисе, я спросил однажды себя: а что, если только так и создаются шедевры? Ты слышишь голос своего народа и своей души, будто впервые увидев, удивляешься миру, всему доброму и злому в нем, а потом возвращаешь это удивление в слове или камне.
Йокубонис обвел рукой маленький бар во Дворце выставок: сюда часто приходят литовские художники.
– Конечно, я никого не призываю расставаться с цивилизацией. Но всякий творец должен вплотную, лицом к лицу, подойти к народной жизни. Поучимся у Донелайтиса дисциплине души, умению сосредоточить себя на самом главном. А мы иногда теряем промелькнувшую истину в праздных разговорах…
Йокубонис размышлял о психологии творчества – проблемах, вечных во все времена. Он назвал Донелайтиса учителем, и мне захотелось снова увидеть его работы. Поехал в Пирчюпис, где стоит знаменитый памятник жертвам фашизма. Опять поражался: как все повторяется в мире, как настойчиво время подводит людей к одним и тем же выводам. Королевская Пруссия всячески принижала бурасов Донелайтиса. Минули годы, и фашистская Германия, гордившаяся «прусским духом», пришла в Советский Союз, в том числе в Литву, чтобы физически расправиться с духовными наследниками поэта. Литовская деревенька Пирчюпис была одной из многих сожженных дотла. Герои Донелайтиса и в горе сохраняли достоинство. О несломленном достоинстве народа, бесспорно, думал и Гедиминас Йокубонис. В центре мемориального ансамбля в Пирчюписе – литовская крестьянка. Одну руку она прижала к груди, в другой держит платок, которым вытирала слезы. Теперь слез уже нет. В глазах не только скорбь – мужество. Я вспомнил: скульптура стоит у самой дороги, отойдешь подальше, и уже не понять, что это – фигура женщины или придорожный столб. Тогда кажется: это Литва…
* * *
Эрикас Варнас постучался ко мне в номер в половине первого ночи. «Бессонница, – сказал он. – Ау вас?»
Мы встретились в Клайпеде на 270-летнем юбилее Донелайтиса. Юбилей отмечался в той же школе, которая носит имя поэта.
Среди гостей праздника у меня много знакомых. Но немало и новых встреч.
Известный патологоанатом профессор Й. Найнис: он вместе с Й. Маркулисом исследовал захоронения в Тольминкемисе.
Художник Витаутас Валюс: его философское панно по мотивам «Времен года» я видел в читальном зале Вильнюсского университета.
Но Эрикаса Варнаса нельзя было спутать ни с кем. Никогда не угадаешь не только его работы, но и то, что он скажет в следующую минуту. Кажется, Варнас всегда «витает в облаках». Не зря он создал новые графические изображения знаков зодиака: «Показывал их космонавтам – заинтересовались».
Этот художник, этот «человек не от мира сего» удивил многих тем, что один из сделанных им портретов Донелайтиса почти полностью совпал с документальным изображением поэта.
– Как это удалось?
Ждал, что он скажет нечто о провидении, о поэтической «перекличке» через века. Но услышал иное.
– Я рисовал с натуры.
– ?!
– Я долго искал человека, который был бы похож на Донелайтиса – похож внутренне, по складу характера, каким я себе его представлял. И вот как-то вспомнил об одном своем дальнем родственнике. Кстати, он пробовал сочинять стихи, писать музыку. Подумал: таким мог быть автор «Времен года». Повторяю: я до сих пор уверен, что угадал не лицо, а душу.
Потом Варнас рассказывал о Назыме Хикмете, Константине Симонове, Николасе Гильене, с которыми был знаком. Люди для него похожи на знаки зодиака – каждый по-своему выражает суть бытия.
На следующую ночь он пришел снова.
– Очень хорошо, – сказал я. – У меня бессонница.
* * *
Стою во дворе Вильнюсского университета. Мимо спешат студенты. Джинсы, одинаковые во всем мире, толстые свитера, сумки через плечо, длинные, развевающиеся на ветру шарфы.
Тысячи молодых ног. Старые камни. Нет, Донелайтис тут никогда не был, но его скульптура в одной из ниш очень уместна: будто поэт знает обо всем, что здесь было, и предвидит все, что еще произойдет. Он сидит на скамье: такие делали в старой Литве из дерева. Прямая осанка, плотно сжатые губы, твердый, все замечающий взгляд… Не зря автор скульптуры Константинас Богданас говорит мне о цельности, гармонии этой человеческой жизни.
Гармония у Донелайтиса? Сначала удивляюсь. Вспоминаю записи поэта – «взвихренность», отражающую метания человеческого духа. «Да нет, – поправляет Богданас, – я не о характере, который с годами становился все болезненнее. Донелайтису казалось, что он заботится о сегодняшнем дне, о крестьянах Тольминкемиса, а он заботился о народе, а значит, о вечности. Так он стал нашим Гомером, его память стала памятью поколений».
Встречаемся с Богданасом «на бегу». Он вечно спешит: неотложные дела в Союзе художников Литвы, на кафедре художественного института. Как-то смотрим вместе выставку студенческих работ, Богданас рассказывает о молодежи, о своих коллегах: у многих из них тоже есть портреты Донелайтиса. Он остановится на полуслове – вспомнит, как два года его преследовал образ поэта.
– Почему лучше всего думать вдвоем? Может, потому, что свою мысль высекаешь о мысль собеседника, как искру из камня? Тогда ко мне часто приходил профессор Лебедис – крупнейший наш филолог, мой учитель. Однажды рассказал: в книгах Донелайтиса нашли длинные седые волосы, которые пролежали там почти два столетия. Мне казалось, это волосы самого поэта, ведь в ту пору пасторы иногда носили волосы буквально до плеч. После этого стал уже представлять Донелайтиса совсем рядом…
Все та же связь времен. Мысль о ней выразилась в скульптуре Богданаса одной деталью: одежды поэта опоясывает лента с народным орнаментом. Она как бы спускается вниз, в старый двор, на древние камни, по которым спешат студенты.
Рано или поздно и они придут к Донелайтису.
* * *
Направляясь к Витаутасу Юркунасу, я думал увидеть прославленного графика, солидного профессора, известного всей Литве от мала до велика народного художника. А увидел старого крестьянина: доброе, изборожденное морщинами лицо, хрипловатый, точно в поле остуженный голос.
Я пришел в огромную квартиру, где жили два старых человека и еще множество произведений искусства – чужих и своих. Отдельно висели работы сына: «Тоже график, тоже Витаутас, идет совсем другим путем».
Позже я не раз размышлял о его собственной дороге в искусстве, о том, как непросто мастеру остаться верным самому себе. Его детство прошло в деревне, у маленькой речушки Ширвинта. Семья была большой, денег не