Вчера не торопился рассматривать снимки. Знал, что еще вернусь сюда. Рассматривал лица первых посетителей выставки. Школьники, их родители, интеллигенция Клайпеды. Почти всем были известны «объекты» съемок. Но я чувствовал волнение, охватившее многих. Это волнение связано с памятью. Ею жили люди на фотографиях. Ею жил Бернардас Алекнавичюс. А память о первопроходцах народной культуры подобна магниту – притягивает всех, кто хоть раз задумался о том, куда идет по дороге жизни.
Существует ли телепатия? Сегодня в полдень дал себе задание: надо обязательно найти Алекнавичюса: ведь его выставка странно и закономерно пересекается с темой моих заметок. Едва ли миновал один квартал, как увидел его самого. Бернардас пригласил к себе домой: показать работы, не вошедшие в экспозицию.
Обычная малометражная квартира. Обычная мебель. Эту обычность разрушают фотоснимки. Неповторимость человеческих лиц легко взламывает стереотип. Сижу в кресле и думаю о той поэзии, которая есть в работе фотожурналиста: он тоже противостоит времени, делает хронику людских трудов, хронику наших уходящих дней. Уходящих безвозвратно, но не всегда же напрасно… Вот уж поистине: фотографии «на долгую память».
В одной из комнат – сделанные по чертежам хозяина шкафы. Тут множество узких ящичков, тысячи негативов, снимков. По ним видишь, например, как постепенно меняются кварталы Клайпеды. В одни возвращается старина, другие приобретают неповторимую «изюминку» благодаря фантазии современных архитекторов (частично эти снимки вошли в книгу Алекнавичюса «День Клайпеды»). Негромкое, спокойное мужество живет в серии «Хроника одного поселка рыбаков». Алекнавичюс приезжал сюда каждый год. Снимки фиксируют: у людей появляются морщины; вырастают дети, а потом тоже уходят в море, которое всегда остается молодым. Печаль, ощутимая в этой серии, не только оттого, что здесь запечатлена мгновенность человеческой жизни. Печаль и от фотоконстатации простого факта: раньше в поселке жило семь семей, теперь – две…
Как возникла серия, посвященная Донелайтису? Естественно, сама собой. Он снимал разных людей, различные события. Многое так или иначе было связано с Донелайтисом. Однажды Бернардас с радостью и интересом обнаружил эту связь в своих работах.
Вот поэты, которые писали о Донелайтисе (не буду перечислять, тут целая галерея).
Вот портрет литовского просветителя Мартинаса Янкуса, а рядом – одна песня из «Времен года», выпущенная Янкусом в конце прошлого века в Тильзите. Это было первое издание творений Донелайтиса, рассчитанное на «широкого читателя», как сказали бы мы теперь.
Рыболовный траулер «Донелайтис»…
Корсакас, Киткаускас, Найнис, Урбанавичюс…
Глядя на фотографии, узнал немало нового. Даже о людях, которых вроде бы неплохо знал лично. Ведь человек по-своему беззащитен перед объективом, на фотографии мастера проступает типичное. К тому же многие по просьбе Алекнавичюса написали еще несколько слов о своем отношении к Донелайтису.
Суховатый, избегающий пафоса Л. Гинейтис заметил: «Старое горе, живущее во «Временах года» Донелайтиса, объединяет нас». Я подумал: эти слова можно поставить эпиграфом и к выставке Алекнавичюса, и ко всем исследованиям самого Гинейтиса.
А вот фотография итальянского языковеда Г. Микелини, увлекшегося поэмой Донелайтиса; рядом – старый немецкий ученый В. Фалькенхан. У них и большая разница в возрасте, и непохожие судьбы. Но, оказывается, «Времена года» сдружили их. Они переписываются друг с другом по-литовски.
Я бы так обозначил большинство снимков этого цикла Бернардаса: «Всходы и судьбы». Речь о всходах, которые дали посевы Донелайтиса, о судьбах его потомков.
Кстати, с помощью фотографий хорошо чувствуешь связь поколений, живую связь людей, которых объединило «старое горе». Уходят одни, на их место приходят другие… Жаль, что в эту серию нельзя включить фотографию самого автора. Он ведь тоже подвижник. Я не удивился, узнав, что свою выставку он подарил школе.
Конечно, Алекнавичюс снимал и Чистые Пруды – из года в год. Своеобразные иллюстрации к поэме? Те же поля, те же деревья, что при Донелайтисе, та же кирка, ставшая теперь музеем… Но потом я понял: Алекнавичюс хотел сказать другое. Хотел запечатлеть не только повторяемость «времен года». Не случаен один из лучших его снимков – символические ворота, которые мы встречаем по дороге к музею. Это – дверь к Донелайтису. Да и сами деревья, кирку Алекнавичюс снимает с позиции современника, человека, который открыл «дверь» и все ближе подходит к поэту.
Телефонный звонок. Приехала из Вильнюса молодая художница, работающая над темой «Времен года». Они с Бернардасом давно договорились о встрече.
Мы вместе вышли на улицу. Тут я опять подумал про телепатию. Пройдя шагов двадцать, вдруг оглянулся. Алекнавичюс смотрел на меня и улыбался. Немолодой, грузный, подвижный. Хроникер сегодняшней жизни Донелайтиса.
Вопросы остаются
Туманный когда-то образ Донелайтиса ожил, приблизился к нам. Но все-таки клубок загадок еще не распутан.
Несколько лет назад на литовском вышла книга Винцаса Кузмицкаса, посвященная поэту. В течение двух дней мне переводили ее старшеклассники клайпедской школы имени Донелайтиса – научные сотрудники уже знакомого нам музея.
Я многое понял о характере монографии по лицам и голосам ребят. Они увлеклись, перебивали друг друга. Дело было не только в том, что книга написана с необычным для литературоведа лиризмом. Автор обратил внимание читателя на некоторые загадочные обстоятельства, которые пока не прояснены.
Вот два примера.
Еще Ф. Тецнер обнаружил в одной из приходских книг странную запись Донелайтиса, сделанную им в 1776 году. «Мой милый читатель», – прямо обращается поэт к потомкам. И… просит найти на задней стенке церковного органа некий синеватый щиток. Там – это ясно из строк Донелайтиса – он написал нечто для него важное. Что?
В самом начале нашего века тот орган еще существовал. К сожалению, до тайны голубого щитка тогда никому не было дела. Прошли годы. Теперь, наверное, главное не в конкретных словах, а в самом стремлении Донелайтиса обратиться к будущему, раскрыть кому-то сердце. Хотя бы потомкам. Впрочем, нет, очень важно само по себе каждое его слово…
Неожиданным показалось мне вначале предположение Кузмицкаса о причинах болезни поэта. Известно: он долго хворал. Пародонтоз, болезнь суставов, нервы, истощенные в борьбе с руйгисами… Но, может быть, было и другое? – спрашивает литературовед. И отвечает: вероятно, Донелайтис, в течение долгих лет мастеривший термометры и барометры, постепенно отравлялся ртутью. В ту пору эти приборы делались открытыми. И в его рабочей комнате постоянно появлялись испарения, губительные для здоровья. Был отравлен и воздух мастерской – там хранились запасы ртути.
Можно сказать: Донелайтис умер двести лет назад – какая разница от чего? Разница есть. Она называется «истина». Истина важна