Вопросы требуют новых поисков, исследований.
…Мы немало говорили с ребятами о жизни, которая начинается за школьным порогом: в какой институт поступить; чем объяснить капризы моды; зачем нужны дальние поездки. А я все время спрашивал себя: кто из них продолжит дело Корсакаса, Гинейтиса? Хотелось посмотреть в лицо будущему.
Опять о вопросах и загадках
Несколько лет назад уверенно вывел заголовок предыдущей главы: «Вопросы остаются». Не сомневался: жизнь принесет еще немало сюрпризов тем, кто захочет проникнуть в глубь «загадок Донелайтиса».
…Этот сюжет (как и многие другие сюжеты моей тетради) начался в музее поэта. В конце лета 1988 года сюда приехала группа литовских художников и скульпторов.
Добровольным гидом вызвался тогда быть все тот же Бернардас Алекнавичюс. Он и обронил, когда подошли к четырем дубам невдалеке от кирки:
– Между прочим, долго твердили, что Донелайтис похоронен именно здесь.
Они стояли, по-особому всматриваясь в небольшой холм, точно пытаясь проверить истинность давних предположений. Наверное, Бернардас понял это – добавил:
– Двадцать один год назад уже проводили раскопки – захоронений не обнаружили.
Группа двинулась дальше. Но возле четырех дубов осталась худенькая, по-прежнему сосредоточенная на чем-то своем женщина. Вдруг она быстро достала из сумочки две металлические проволочки, привычным жестом взяла их в обе руки. Замерла, а проволочки… вздрогнули, ожили.
Она повторила эксперимент несколько раз. Потом как бы отстранилась от всего внешнего – внимательно вслушалась в тот чистый и сильный внутренний голос, который несет нам прозрения, но который мы зачастую заглушаем в себе. Нет, она уже ничуть не сомневалась: между дубами кто-то похоронен. И притом очень давно.
* * *
Я хочу нарисовать сейчас ее портрет. Мы встретились три месяца спустя. Она пришла в старую гостиницу «Вильнюс», разгоряченная первым морозом; сидела, прямая и грациозная, в толстом белом свитере, с красным шелковым шарфом. Она была совсем молода, но потом – при прощании – рассказала о муже (тоже скульпторе), о детях (мальчике и девочке). Ее юная седина «рифмовалась» с глубокими серыми глазами.
А ее имя звучало знакомо и одновременно необычно: Она. Она Друлене.
* * *
По моей просьбе достает все те же проволочки. Прежде чем начать объяснять, с неожиданной резкостью предупреждает:
– Не люблю слово «экстрасенс». – Задумалась. Уточнила: – Слово, конечно, не виновато. Виноваты люди. Откровенные шарлатаны, называющие себя так, чтобы не сразу заметили: король-то голый. Или так называемые воинствующие материалисты: они все хотят трактовать немедленно и совсем просто, как в плохом школьном учебнике. – Тут Она тряхнула головой: – Между тем все действительно просто. Перед этой таинственной простотой вовсе не робели наши предки. Так (или почти так) в Литве – еще до принятия христианства – люди искали место, где построить свое жилище; только вместо проволочек держали в руках веточки дерева… А в Грузии подобным же образом, но с помощью виноградной лозы определяли местонахождение родника; это и называли – лозоискательство.
Все просто? Тут невольно думаешь о сложной простоте Вселенной. Во всяком случае, авторы многочисленных уже статей о биоэнергетике обходятся без слова «чудо».
* * *
А летом, вернувшись в Вильнюс, она металась по городу: кого и как уговорить начать новые раскопки?
Наконец ей назвали имя: Наполеонас Киткаускас.
Мы с вами, читатель, помним этого архитектора, увлеченного (теперь уж, конечно, навсегда) идеей как можно более полно и тщательно реставрировать Тольминкемис. Нет, его уговаривать не пришлось. Почему? Неужто так безоговорочно верит экстрасенсам?
При нашей новой встрече Киткаускас читал мне фрагменты из труда Людвига Пассарге. Наполеонас, переводя с немецкого на русский, одновременно подчеркивал голосом ту особую убежденность, которая водила пером ученого девятнадцатого века и к которой нельзя было не прислушаться сегодня:
– Вокруг кирки – древнее, заброшенное кладбище. Из травы выступают мхом обросшие надгробные камни со стершимися надписями. Тени сосен, рябин и лип ложатся на склон холма, дальше от него начинается красивый ландшафт с пестрыми деревнями, полями, лугами и лесами… Издалека взор возвращается назад к обыкновенному холмику, на котором похоронен наш поэт; только никто не знает его могилы.
Киткаускас прерывает чтение. Не может удержаться от комментария:
– Пассарге писал это в 1878-м… Как видите, у него не было сомнений в том, что поэт похоронен не в кирке. А ведь это был один из серьезнейших исследователей Донелайтиса. Ну как не перепроверить даже его очевидные заблуждения, если… если появляется новый, пусть самый необычный, довод.
Логика Пассарге – логика поэзии: Донелайтис и после смерти должен был остаться среди родной природы:
«В сирени пасторовского сада ночью поет соловей, и его пение взволнованно звучит над местом вечного покоя поэта – литовского Феокрита».
* * *
Киткаускас приехал в Чистые Пруды на день раньше Друлене. Надо было подготовиться к раскопкам.
Указания Оны выполняли потом четверо рабочих. Копали именно там, откуда Друлене слышала «сигналы».
Вот уже миновали те полтора метра, на которые опускались двадцать лет назад. Неужто все напрасно? «Сигналы стали сильнее!» – вскрикнула Она. Через тридцать сантиметров обнаружили кусочек янтаря. «Еще, еще дальше!»
А вскоре действительно нашли захоронения. Сначала одно, потом другое: оно было расположено перпендикулярно к первому.
Волновались. С нетерпением ждали – что скажут медики?
Я спросил Наполеонаса Киткаускаса, огорчили ли его результаты исследований.
– …Оказывается, вначале мы нашли останки женщины. Ее не стало в 51 год. Столь же точно определили, кто захоронен рядом. Это был ребенок… Что ж, значит, теперь больше оснований утверждать: двадцать лет назад мы выбрали верный путь.
* * *
Перечитал эту запись и увидел, что ничего не сказал о другом таланте Друлене. Таланте скульптора.
Она сделала из бронзы две памятные медали, посвященные Донелайтису. Мне особенно понравилась одна. Именно та, где мощно и упрямо, не сдаваясь времени, тянутся к небу четыре дуба.
В начале весны
С тех пор как начал эту тетрадь, прошли месяцы. Годы. Опять были поездки. Встречи. Письма. Увы, были и смерти.
Не стало Костаса Корсакаса. Я приезжал тогда в Вильнюс. Шли и шли люди в Театр литовской драмы; прощались с Корсакасом; ощущали все тот же – из века в век – бег времени: был человек задиристым, дерзким литературным критиком, потом превратился в солидного академика, а теперь его не стало вообще.
В Клайпеде позвонил Зофии Карпавичиене. «Ее нет…» И – затянувшееся молчание. Последние годы она жила школьным музеем Донелайтиса. Была скромной, незаметной. Так же незаметно исчезла из жизни – будто просто растворилась в потоке