* * *
Джулиан кашляет – громко, но тонко, кашель вырывается из него пулеметными очередями и вынуждает его согнуться в три погибели, чтобы отдышаться. Он встает с пола.
– Аш! – кричит он, сам не зная почему.
И слышит это вновь:
Ашшшшш
Ашшшш
Ашшш
Ашш
Аш
А
Эхо, эхо. Оно и выдает. Вернувшись в свое время – вернее, вернувшись в теперь, Джулиан понимает, что видит себя в будущем. Миг-другой всегда уходит на соответствующую ориентировку, чтобы поистине предаться улету.
Джулиан снова кашляет – так надсадно, что изо рта у него вылетает комочек слизи и шлепается на пол, так надсадно, что у него смещается точка восприятия, и он вдруг видит себя: рожа красная, глаза слезятся, хер на взводе. Джулиан ловит себя на том, что глядит на себя, оглядывающегося на себя.
Хотя некоторые в своих улетах по Б видят, как все разыгрывается от первого лица, а другие – в третьем лице, Джулиана мотало между тем и другим. Как будто его субъективный угол зрения – наложение, бережно обустроенное поверх его телесного «я», которое приходится перемещать в бережном тандеме, чтоб оно не отпало и никуда не уплыло. Докучливая тень Питера Пэна. Джулиан рассматривал это расцепление тела и ума как нечто вроде ошибки проектирования, которую всегда пытался сгладить, поскольку часто отвлекался, следил за чем-нибудь интересным, оставлял себя и полностью бросал собственную шкалу времени, чтобы сделаться призрачным наблюдателем, всеведущим рассказчиком, видящим такое, что ему никогда б не было нормальным увидеть, – и лишь потом выламываться обратно в собственное тело, выламываться в теперь и осознавать, что не узнал ничегошеньки о собственном непосредственном будущем. И будемте честны – Джулиану на самом деле всегда было небезразлично только то, что произойдет с ним самим.
Но теперь, когда он (они) знает (знают), где (когда) он (они) пребывает (пребывают), Джулиан видит, как сам распахивает дверь склада и прорезает себе путь по коридору, сквозь пожарный выход и вверх по лестнице. В ансамблевой гримерке троица уборщиков сметает разбитые лампочки.
Двумя дверями дальше: «АШ ХУАН (ДРО…)». Кто-то, несомненно – сам Аш, – пытался стереть маркер и оставил маслянистый мазок. Джулиан поднимает руку, чтобы постучаться в дверь гримерки, и зрение у него плывет, рябя и распускаясь. Однажды Ладлоу взяли Джулиана к себе в темную комнату, омытую красным светом и вонявшую гидрохиноном. Ему понравилось, как Ладлоу покачивали фотобумагу взад и вперед в тех пластмассовых кюветах. Иногда Джулиан под Б чувствовал себя так же: плещется в темноте, вялый и пустой, со временем проступая все больше и больше.
Джулиан трясет головой так резко, что у него колышутся губы, – и вдруг он снова в кокпите, прямо за своими глазными яблоками, пялится наружу.
«Нахуй стучать, это важно», – думает Джулиан. Затем спрашивает себя, почему он считает, что это важно, – еще одна крохотная причинно-следственная петля, которая бежит кругами подле самой себя и стягивается слишком туго перед тем, как обмякнуть в незримую мастику парадокса.
Толчком Джулиан распахивает дверь. В комнате никого. Ни цветов, ни шампанского – лишь кучка одежды в углу, раскрытый гитарный кофр да старая спортивная сумка Аша.
– Пять минут, – говорят ассистент помрежа, проскакивая мимо двери.
Джулиан бормочет:
– Эй, а вы не знаете, где… – но они уже умчались.
Из жестяного динамика внутренней громкой связи доносится рев трех тысяч кукслендцев, восхваляющих «Святых покрывателей», между тем как их солист вопит:
– СПАСИБО! СПАСИБО! БЛАГОСЛОВИ ВСЕХ ВАС БОГ! И БЛАГОСЛОВИ БОЖЕ ФЕТЕРАТИВНУЮ РЕСПУБЛИКУ ВОСТОЧНОЙ АВСТРАЛИИ! – Джулиан шлепком затыкает динамик, но восторги доносятся и сквозь стены. – А ТЕПЕРЬ НЕ РАСХОДИТЕСЬ – БУДУТ «ПРИЕМЛЕМЫЕ»!
«Мы хедлайнеры, обсос», – думает Джулиан.
Гримерка Аша расширяется и сужается с тем, как Джулиан дышит. Он расстегивает Ашеву сумку и вываливает ее содержимое на пол: плоская фляжка; нечто вроде эспандера для разработки кисти; худи и носки, небольшая одноразовая фотокамера; запасные струны к гитаре, старый кассетный магнитофон и замусоленный роман, что-то слегка социалистическое, явно зачищенное. За ними выпадает песенник Аша – тот же потертый томина записной книжки в кожаном переплете, что у него был с тех пор, как Джулиан только с Ашем познакомился. Джулиан берет его в руку и снимает запорную кожаную петлю. С первой страницы его приветствуют крохотные печатные буквы знакомого Ашева почерка. Мелодические линии, рифмованные куплеты, простые строфы о больших чувствах. Вот страница, на которой Аш придумал фразу «Искусственные пляжи на каждой горе» (к которой Джулиан добавил «Искусственные горы на каждом пляже»). Вот страница с припевом «Чудо-юнца»:
Как же клево он смотрится
Как же клево улыбается
Как же клево знакомится со всеми твоими друзьями
И в проходах их убивает
Чудо-юнец
Чудо-юнец
Полюбуйтесь силой и духом его, смотрите, какой молодец
Вот страница, на которую наклеен «полароид», снятый Ладлоу: вся группа в гостиничном номере в последний вечер «Пляжных» гастролей, пока все остальные не отвалили и не остались только Джулиан, Аш и Ориана. Вот страница через несколько дней – после того, как Джулиан уехал в Южную Америку: смурные, полуоформленные мысли, из которых никакой песни так и не получилось. А затем, после нее, записная книжка меняется.
Дело в змеях. Поначалу они лишь на полях. Безвредные каракули, мультяшные полосатые дружочки с раздвоенными язычками – таких бы рисовал ребенок. Затем они принимаются сползаться к серединам страниц, сражаясь за место с новыми текстами Аша. Вот «Моя невеста-будетлянка»:
Я «теперь» обживаю
Выхожу на парад
Мы жгли книги в постели весь медовый месяц подряд
И видели свои затылки не сводя друг с друга взгляд
Змеи становятся детальнее – узоры на чешуе и щелочки глаз, заостренные клыки. Почерк у Аша меняется, становится еще мельче, гуще, толще. На ручку он надавливает так, что порой она чуть ли не рвет бумагу. Вот «Мизантропатопия»:
Ну, теперь вы довольны?
Судить вас будут равно, сполна и бесстрастно
Все, кого я шлаком считаю
Все, кто во мне тошноту вызывает
Вот страница, на которой Аш уже не способен писать на линейках, где змеи заняли всю плоскость целиком, они зазубренно извиваются с бестелесными их глазами и языками, что юркают, словно в зоотропе, когда быстро перелистываешь страницы туда и сюда, поглощая все слова, глотая все тексты, кроме одной одиночной фразы, которая, судя по всему, и осталась единственным, что Аш был способен писать, как только тексты