Де-де-делай друг другу то, что сделали б тебе
Та-таково золотое правило
Таково золотое правило
Певец немного давится густым клубом сценической дымки, которая зрелищно ползет из-за кулис, но хорошенько скрывает это, воздевая над головой свой «Фендер» и кивая барабанщику, чтоб тот сыграл несколько лишних тактов. Джулиан украдкой выглядывает в зал. Толпа там огромная. Толпа пьяная. Эйбел, Эдвина и Минни сидят в своей ложе с видом, совершенно смятенным от «Святых покрывателей»: они не уверены, расценивать их выступление как музыку или как комедию, но не сознают, что последней в ФРВА сейчас осталось очень, очень мало. Помимо ученых в их свежих «Пляжных» футболках, никакого другого мерча «Приемлемых» Джулиан у публики разглядеть не может, а это значит, что здесь нет официального фан-клуба – хотя довольно большая компания каких-то кренделей у бара обряжена в самодельные алкоголички с рисованным портретом Аша за жирным красным знаком запрета.
– Данте! – произносит Джулиан, обнаружив наконец их гастрольного администратора – тот любовно надраивает и готовит свой саксофон.
– Джулиан, эгей. Гримерки у вас нормальные?
– Есть что? – спрашивает Джулиан чуть громче, чем нужно.
– Есть что что?
– Б есть?
Несмотря на звон двухминутного соло на электрической арфе в «Золотом правиле», глаза помрежихи вскидываются к ним из-за ее мониторов. Данте переминается с ноги на ногу, нервно улыбаясь.
– Не, Жюль. Сам же знаешь, мы всё скинули еще в Ботани.
– Лапшу мне на уши не вешай, Данте. Если у кого и есть, то это у тебя.
Взгляд Данте мечется по кулисам. Помрежиха, осветитель и пара охранников-картежников. Все наблюдают.
– Джулиан, мы можем об этом как-нибудь потом поговорить?
– Нет, – отвечает Джулиан, не мигая. – Ты не понял, Данте. Мне нужно.
Данте хватает Джулиана за плечо – учтивой, но твердой хваткой – и ведет его обратно через акустический тамбур, по коридору первого этажа, где Джулиан отмахивается от гримера, мимо аппаратной и комнаты отдыха, через двойные двери пожарного выхода и на склад, где буфетчик загружает на тележку два кега перед тем, как выкатить ее в переднюю часть зала. Сощурившись, он бросает на Джулиана взгляд, в котором сквозит отвращение узнавания, но Данте захлопывает за ним дверь склада, и они с Джулианом остаются взаперти. Тут холодно, шумно от перегруженных охладительных систем. Полки заставлены шестериками пива, бутылками газировки, палетами картофельных чипсов – все готово к трехсотпроцентной наценке, продаже какому-нибудь идиоту и последующей уборке с пола.
– Ты б полегче с таким, чувак, – говорит Данте. – Особенно после Зандера. Вдруг Шкура узнает?
– Нафиг Шкуру. Есть? – Джулиан протягивает руку ладонью вверх, готовый получить. Он знает, что ведет себя нагло. Но чувствует, что, если ему суждено прожить еще хоть секунду в теперь, не зная, во что оно может превратиться, он просто свернется клубком, зачахнет и умрет прямо здесь, среди «кислых ремешков» и готовых коктейльных смесей. «А что, если это ловушка?» – думает он. Что, если охрана, буфетчики, техники зала и половина публики собрались здесь с единственным намерением сперва унизить их, а потом прогнать вон из театра? Или еще хуже – передать их какому-нибудь ебиле в штанах цвета хаки, намеренному зачесть им список предполагаемых прегрешений, а затем отправить в Брокен-Хилл к Пони, ко мне и всем остальным? Но опять-таки, Джулиану не очень понятно, что бы он на самом деле предпочел: оказаться линчеванным на вылизанных бурей центральных улицах Брисбена, и его труп повесит на фонарном столбе армия разочарованных поклонников, – или оказаться приговоренным к безымянности, к пожизненным каторжным работам и жесткому солнцу, к резиновому штампу с номером на каком-нибудь государственном документе в запертом сейфе в бежевом кабинете учрежденского здания, который никто никогда больше не извлечет, не прочтет и не распознает.
Данте протягивает ему один из парфюмерных пробников Орианы.
Джулиан хватает пузырек и поднимает против света. Осталось меньше четверти.
– Постой. Ты уже знал, что я тебя об этом попрошу?
– Ну? – Данте жмет плечами.
– Так с какой тогда стати делать вид, будто у тебя ничего нет?
– Я прикинул, что могу хотя бы попробовать.
– Достойно восхищения, – фыркает Джулиан, в котором надменности прибавляется по мере роста тревожности. – Теперь можешь идти.
Данте произносит что-то такое, чего Джулиан не слышит, и выбирается из склада.
Джулиан встряхивает пузырек, поднимает левую руку, раздвигает веки на левом глазу, прыскает, ощущает внезапное покалывание на роговице, смаргивает, меняет руки, придерживает веки на правом глазу, прыскает, моргает.
Джулиан не думал, что на его переносимость как-то повлияет всего неделя воздержания от этой дряни, но вещество лупит его, точно медицинский мяч в солнечное сплетение – свирепо и в техниколоре. Он обмякает спиной на полки и умудряется опуститься на цементный пол, не покалечившись, еще до того, как теряет равновесие. Его начинает омывать. Кожу щиплет в каждой поре, единый исполинский внутренний орган приподнимается от его тела, такое ощущение, будто волной, свежевыстиранной простыней, которую встряхивают на солнце. Нижняя челюсть напрягается. Череп уже мерзнет – это головная боль, как от мороженого. Глазные яблоки кажутся громадными, и Джулиан вспоминает то, что ему однажды сказала Клио: когда рождаешься, глазные яблоки у тебя уже полностью сформированы, а лицо на них нарастает, и крохотных младенцев носят повсюду с этими вот гигантскими взрослыми глазными яблоками в черепушках – блестящими плотными мармеладками, впервые в жизни наполненными светом.
У него встает. Когда бы Джулиан ни улетал по МД, у него случалось десяти-пятнадцатиминутное окно, в котором он не мог думать ни о чем, кроме ебли: о лучших из случившихся поебок, о тех, которые он себе надеется когда-нибудь устроить, о той ебле, которой он хотел бы заниматься прямо сейчас. Любой, любая и любое, что попадалось ему на глаза в такие мгновения, было потенциальным партнером для случки. Б действует так же, только мягче. Однако отчего-то – убедительнее. Ему б хотелось ощутить чей-нибудь язык у себя во рту и палец у себя в заду примерно прямо сейчас, будьте любезны. Джулиан легонько поглаживает пальцами себя по предплечьям и ощущает, как чувственно танцуют на них волоски. «Вдруг Шкура узнает?» – смеется Джулиан и на полмгновенья припоминает раздражающе лепные кубики на животе их директора группы.
Джулиан вдыхает поглубже: кислород для него на вкус – как сигареты с ментолом, он дерет горло, и сладок, и пропитан какими-то химикатами, и вскрывает его от пупка до загривка, – и