– Аш! – кричит Джулиан.
Тот оборачивается. Его заживающий фингал заштукатурен так, что не видно ничего. Аш кивает и вновь отворачивается.
Еще даже не сообразив, что движется, Джулиан бросается к Ашу, но его перехватывает сплошная стена костюмеров – они цокают языками и стягивают ему через голову футболку.
Джулиан начинает паниковать. Мозг его уже принял этот новый вариант событий, но кажется, что тело – еще нет. И когда он в самом деле об этом задумывается: какие предварительные условия, приведшие к смертельно подсоединенному микрофону в той версии будущего, которую он видел, сигая, не могли б они запросто оказаться действительными и сейчас? Как запертая пожарная дверь и разговор с Эдвиной могли повлиять на электропроводку в зале?
Костюмеры обертывают его в черную хламиду с блестками. Тащат его за грязные сапоги и влатывают в массивные тапки из кожзама.
Тогда, в Аделаиде, как то теоретическое легкое столкновение в принципе могло повлиять на возникновение теоретического фургона со штурмовиками? Уж наверняка вообще никак. Аш и Джулиан, должно быть, видели два из бесконечного количества возможных исходов, что были неразличимы вплоть до той единственной критической развилки. И Джулиану просто повезло, как это с ним часто случалось, увидеть самый точный исход – в тот и еще двести сорок восемь раз. Но вот прямо сейчас, из сходного бесконечного числа возможных исходов ему оставалось опираться лишь на тот вариант, который он уже видел, когда сиганул, и тот, который он переживал прямо сейчас. Два из бесконечности. Данных не очень много. Их недостаточно, чтобы поставить на них жизнь. Это означало, что, сколько бы экспериментов Ориана ни проводила, она оказалась не права: еще должен быть шанс, сколь угодно ненадежный, на то, что все равно может произойти то, что Джулиан видел.
Переключается освещение. Фоновая музыка в зале стихает. Меняется весь вайб. Джулиану в грудь тычут бас-гитарой, костюмеры испаряются, а платформа под ним принимается ползти вверх, как по волшебству.
Тэмми выдает низкий рокот на своих тамтамах.
Люк разъезжается, и Джулиан выплывает на поверхность, пока рывком не останавливается на высоте шести футов, выброшенный на собственный механический остров.
Аш не поет – лишь кивает в такт барабанам Тэмми. Та бросает взгляд на Джулиана, затем начинает отсчет снова. Аш по-прежнему не поет. Тэмми начинает в третий раз.
– Постой-ка, Тэм, – вдруг произносит Аш.
Тэмми вздевает палочки, и публику окутывает тишь.
Возложив руки на гитару, Аш говорит:
– Прежде чем вы начнете требовать «Что за время твое сердце»… – кто-то хмыкает в первом ряду, – мне бы хотелось спеть кое-что другое. Тоже старенькое.
Кажется, народ это заводит. Публика слегка хлопает. Джулиан моргает от жгучего света и всасывает в себя пагубное марево. Что Аш имел в виду, когда сказал: «Прежде чем»? Он что, это все тоже видел?
– Сегодня особый концерт. – Пальцы Аша постукивают по накладке грифа, губы его – всего в каких-то дюймах от проклятого микрофона. – Мы – в конце очень долгой дороги. Поэтому я хочу оглянуться и сказать спасибо тем, кто привел меня туда, где я сегодня.
Джулиан все это осмысляет в реальном времени. Сет-листы Аша обычно были высечены в камне, но теперь они совсем отошли от сценария. Это что, какая-то уловка, чтобы еще дальше отклониться от некой ужасной судьбы, которую видел и сам Аш? Или же после недели трезвости и шквала скверных известий он по-настоящему впал в задумчивость?
Аш поворачивается на своем пьедестале и протягивает руку в сторону Джулиана.
– Джулиан Беримен, дамы и господа! – произносит он. Крики. Улюлюканье. Вой. – Мой сообщник. И лучший друг, какой у меня когда-либо был. Он написал кое-что для нашего первого альбома, и я считаю это очень прекрасным и по сей день. Чувак – просто неизбитый поэт.
Джулиан выдерживает взгляд Аша.
– Спасибо, кореш, – произносит Аш.
А затем снова поворачивается к толпе и берет первый аккорд «Женевьевы». Той песни про бывшую подружку Джулиана. Вот только у Джулиана никогда не было подруги с таким именем. Может, Аш наконец вычислил, о ком эта песня на самом деле.
Аккорд реверберирует, и Аш начинает петь:
Зачем так недобро и сразу
Зачем в царстве слепых моргать одним глазом
Женевьева
Город словно засыпает вокруг меня
Трудно держать в голове бесконечность. Слова и символы – просто синекдохи. Джулиан слышит, как к нему подплывает его старая песня, а он борется с любым возможным ответвленьем того мига, в котором оказался, – с учетом того, что видел прежде, с учетом того, что видит сейчас.
Ты б не повела и взглядом
Если б я один стоял с тобою рядом
Прикоснись ко мне
И дай же мне ожить, дай ожить, о как ты недобра
Джулиан мог бы потопить весь концерт. Заорать, позвать на помощь. Спрыгнуть со своего пьедестала и стащить Аша с его. Но все это могло бы оказаться напрасно. Он бы словил приход и испортил последнее выступление «Приемлемых», стал посмешищем для всей толпы, его бы вечно презирали те немногие друзья, что у него еще оставались. Он бы мог нести на себе этот стыд всю свою оставшуюся жизнь.
Ты так неотесанна
Ты и впрямь думала, кто-то ляжет рядом с тобой
Этот город велик
А ты мала изнутри, до чего ты мала изнутри, пожалуй, дай-ка напомню
Поле зрение Джулиана сужается, схлопывающаяся диафрагма нацелена Ашу в затылок – на коже его гитарного ремня, блеск микрофона всего лишь в поцелуе от него. Поразительно, думает Джулиан, что даже с даром предвидения ты можешь оставаться настолько парализованным нерешительностью. В жизни никогда не было ничего наверняка – в лучшем случае сплошь одни перестраховки.
И вот так, верный себе – как бывало с ним в жизни так часто до этого мига, – Джулиан Беримен не делает ничего.
Ты не докажешь
Один ли остался я, кто когда-либо тебя
Не передумаешь ли
Не перемотаешь ли мир во вчера, пусть все размотается, ты так недобра
В живой акустической аранжировке «Женевьевы» следующая строка пелась а-капелла. Аш гасит аккорд, после чего тянется к микрофону.
Джулиан произносит:
* * *
* * *
Но говорит слишком тихо и стоит слишком далеко – и медленнее электричества, и медленнее судьбы.