Джулиан моргает.
– Вы в отпуске?
Барнз хохочет, это крепкий звук – чарующе слышать его в сельском пабе, ужасающе – в конвойном помещении.
– Что я тут могу сказать? Я женат на своей работе.
– Так вы тут один, что ли, сами по себе? – прощупывает его Джулиан.
– Ох нет, – фыркает Барнз. – Я вышел на вас под Давенпортом и вызвал подкрепление. На шоссе в полукилометре отсюда в каждую сторону – по полудюжине штурмовиков, да еще с дюжину в пустыне, все только и ждут моей отмашки.
Он отстегивает с ремня любительскую рацию, театрально помавает ею.
– Но чего ради я все это тебе рассказываю? Ну, рассказываю я тебе это затем, чтоб ты не делал никаких глупостей – вроде как пускаться в бега. Это будет, к черту, просто пустой тратой всехнего времени. Особенно моего.
Солнце середины утра ползет по столу между ними. Барнз подается вперед и вновь сплетает пальцы. Фаланги между всеми костяшками у него плотные, бледные и грубые, словно обструганные деревянные чурочки.
– Я тебе все это сообщаю, – говорит он, – потому что ты спутался кое с какими опасными личностями. И хотя я временами бываю немножко душнилой, к тому же я верю: люди способны приходить в чувство. Я рад, что нам выпало тут поговорить – нам с тобой, с глазу на глаз. Потому что, надеюсь, ты увидишь здравый смысл. Надеюсь, вернешься к себе в номер и откровенно поболтаешь с мисс Деверо – может, отговоришь ее делать что-нибудь… пагубное. Так даже сможешь улучить мгновение – если будет уместно, это совершенно на твое усмотрение, – но так вам даже может выпасть мгновение попрощаться.
Рядом с Джулианом возникает подавальщица Шерон – протягивает громадную стопку крахмалистых бежевых блинчиков, увенчанную комком полурастаявшего сливочного масла.
– Бутер на подходе.
– Нямки, – произносит Барнз, вздевая брови.
На блинчики Джулиан ноль внимания.
– Если от нас такой гимор – если мы такая чума для Республики, – то почему же просто нас не выпустить? Все вашим тогда останется?
Барнз вставляет один квадратно обрезанный ноготь себе между зубов – достать застрявший ошметок бекона.
– Мир – это зоопарк, – произносит он. – Надеюсь, ты извинишь мне метафору, но мир – это зоопарк, а каждая страна в нем – вольер. Ну а какова первейшая функция зоопарка?
– Туризм?
– Как-то цинично это, сынок. Конечно, туризм – возможно. Но я собирался сказать – сохранение. Дело зоопарка – сохранять различные формы жизни. Что произойдет, если зоопарк просто даст всем различным животным осатанело бегать и перемешиваться? Без клеток, без рвов, без загонов?
– Ну… – Джулиан представляет себе такое.
– Пандемониум и трагедия. Мартышки забредают в загон к снежному барсу? Хряп! Дохлые мартышки. Снежные барсы путаются под ногами у носорогов? Бум! Дохлые снежные барсы. Так подорвется весь смысл предприятия. Мы тут говорим о биологических видах под угрозой исчезновения – если не держать их в контролируемой среде, они вымрут. Таким образом, ключ к сохранению – удержание. Ты что-то блинчики свои даже не попробуешь, кореш.
Джулиан бросает на них взгляд – они медленно остывают и склеиваются друг с дружкой. Барнз берет кувшинчик с сиропом из подносика с приправами и медленно, нарочито поливает густым бурым потоком всю тарелку Джулиана нескончаемыми концентрическими кругами.
– Только через удержание сохраняем мы то, что есть в мире великого, – мурлычет патрульный. – Без него? Разжиж. Хаос. И исчезновение. Животным нужны загоны, чтобы через сто лет они еще были здесь и оставались теми же. Именно для этого нам нужны и границы. Ты же, вероятно, считаешь, что границы – не более чем невидимые произвольные линии на карте. Но границы – не стены, не заборы, не мосты и не баррикады. Границы – это люди.
Он выливает остаток сиропа Джулиану на блины. Стопка их безмолвно проседает под собственным промокшим весом. Барнз ставит кувшинчик обратно в подносик с приправами и смотрит прямо на Джулиана своими огорченными сапфировыми глазами.
– Я – граница.
Позволив этим словам немного повисеть в воздухе, выискивая в лице Джулиана хоть какой-нибудь признак либо понимания, либо ужаса, Барнз шмыгает, втягивая в себя громадный комок слизи. Джулиан слышит, как тот ударяется к заднюю стенку его гортани.
– А теперь ступай скажи своей подружке, что, если она не выйдет через три минуты, я войду туда и сам ее казню.
Звонит ржавый колокольчик. Вспыхивает солнечный свет.
– Джулиан? – В дверях столовки стоит Ориана, опасливо рассматривая лысый затылок Барнза.
– О, добрыдень, милочка, – воркует патрульный, оборачиваясь к ней лицом. – Мы только что о тебе говорили.
Джулиан взметается со своего места. Стол качается. Разлетаются блинчики. Он хватает за пластиковую ручку полупустой кофейник, отводит руку назад и со всего маху вламывает им сбоку по голове Барнза. Кофейник попадает в ухо и взрывается, как стеклянный шар, осыпая весь столик горячими блестками кофеина и стекла. Зазубренное полушарие, оставшееся у Джулиана в руке, вонзается патрульному в висок. Стекло бьет в череп – тупой удар отдается вибрацией в пальцы Джулиана, его кулак и предплечье. Тело Барнза ужасно содрогается, изгибаясь и валясь со стула, падает на линолеум, маринуется в поблескивающей луже сиропа, крови и кофе.
Вопит Шерон. Джулиан отшатывается назад. Ориана хватается за него и смотрит вниз на Барнза. Что он ей некогда сказал? На потом.
Молодая пара забилась в угол своей кабинки, выгребая из карманов мелочь, – они предвидят ограбление. Руки у Джулиана замерли на высоте