Посреди столовки сидит мужчина в начищенных сапогах, штанах из чертовой кожи и бурой акубре набекрень, спиной к Джулиану. На весу он держит кофейную кружку – на странной высоте, словно застрял, решая, допить ли ему то, что осталось на донышке, или попросить долить. У него на столике – тарелка омлета с беконом, стоит на уголке «Национального телеграфа».
– Садись, милок. Сейчас подойду, – говорит Джулиану подавальщица, неся уродливую горку тушеной фасоли молодой паре.
Джулиан шагает к стойке. Подавальщица встречает его там.
– Можно попросить две чашки кофе, немного блинчиков и один такой сэндвич с омлетом и беконом для номера одиннадцать? – негромко спрашивает Джулиан.
– Номера не обслуживаем, милок, – отвечает подавальщица, у которой на бирке написано имя: «ШЕРОН». – Садись.
Джулиан чувствует, как на него смотрит молодая пара. И он еще не услышал, как человек в акубре поставил свою кофейную чашку на стол.
– Я немного спешу, – произносит Джулиан в вялой попытке подольститься, – и вы окажете мне громадную услугу…
– Вот уж не понесу я поднос еды, да еще и с горячим кофе, аж до одиннадцатого номера. С моим-то больным коленом. Садись, я тебе сюда все подам.
Шерон с чего-то взяла, что на этом их беседа закончится, но Джулиан упорен.
– Знаете что? Я только что понял, что у меня при себе нет денег. – Он театральным жестом оттягивает на себе треники. – У моей партнерши кредитка, а она сейчас в душе. Если б я просто мог…
– Мы не обслуживаем номера. И плату берем вперед. – Шерон явно препиралась с жуликами и гораздо хитроумнее его.
Вниз по ложбине между лопатками Джулиана завивается одинокая капля пота.
– Тогда я, наверное, позже зайду. – Он поворачивается и направляется к двери.
Раздается голос:
– Беримен.
Джулиан замирает. Возможно, замирает он слишком уж резко. Возможно, ему вообще не следовало замирать.
Голос доносится из-под акубры.
– Ирландская?
Человек наконец ставит чашку кофе и сплетает на столе пальцы.
– Не похож ты на ирландца.
Замер Джулиан как раз у его столика.
– Не ирландская, – говорит он. – Просто… англо. Мои прапрапредки приехали из Норфолка или где-то рядом. Я, вообще-то, не очень уверен.
– Для человека трагедия – не знать, откуда он.
– Не понимаю, какое значение это может иметь.
– Какое значение? – Человек снимает шляпу, являя грубую лысую полусферу исшрамленной меланомой кожи. У Джулиана уходит секунда на то, чтобы узнать его без «кевлара». – Да только это и имеет значение, – произносит сотрудник Барнз.
При жгучем дневном свете, лицом к лицу, Джулиана поражает потрясающая синева глаз патрульного МВГМ – это два сапфира посреди пустоши его кожистого, обветренного лица. Череп и щеки гладко выбриты, а подбородок украшен маленьким четырехконечным шрамом.
– Садись, сынок, – произносит он, подталкивая стул сапогом.
Джулиан садится напротив сотрудника Барнза, ощущая, как сердце бьется у него в стопах, спрашивая себя, не совсем ли уже остыл душ, спрашивая себя, не спрашивает ли себя Ориана, куда он подевался.
– Ты кофе тут хотел? – спрашивает Барнз. – Чего-то поесть? – Вздрогнув, Джулиан осознает, что Барнз пользуется тем же универмаговским одеколоном, который, бывало, покупал и его отец.
– Ну да, – говорит Джулиан.
– Вы, ребятки, давненько уже в пути, э? Должно быть, стосковались по приличной пище. – Не поворачивая головы и не отрывая взгляда от Джулиана, Барнз окликает подавальщицу: – Шерон, голубка, принеси этому кренделю завтрак, будь добра? Что там у тебя – блинчики?..
– И сэндвич с омлетом и беконом, – говорит Джулиан, закусывая губу.
– И завтрачный сэндвич, – повторяет Барнз. – Да и новый кофейник поставить не помешает. Прибавь к моему счету.
– Ща будет, Фрэнк.
– Салют, Шерон.
Барнз берет газету, перелистывает до третьей полосы и кладет перед Джулианом, а затем откидывается на спинку своего шаткого стула и складывает руки на животе.
– Догадываюсь, газет вы тоже не читали.
Взгляд Джулиана спархивает на страницу Барнзова «Национального телеграфа» – на двухдюймовую колонку со старым рекламным снимком Аша, который ему подмигивает. Заголовок гласит: «ЛАБУХ-ВОЛЬНОДУМЕЦ, РАЗЫСКИВАЕМЫЙ МВП, УБИТ ПРИ НЕЛЕПОМ НЕСЧАСТНОМ СЛУЧАЕ, СВЯЗИ С АНАРХИСТАМИ РАССЛЕДУЮТСЯ». Читать статью он не удосуживается.
– Я знаю, что случилось, – говорит Джулиан. – Сам был там.
– И все-таки. Гадкое это дело. – Барнз прицокивает языком. – Твоя подружка из-за этого, должно быть, вся извелась.
– Она не моя…
– Конечно. Прошу простить. Если просматривать дела на всех, трудновато бывает отследить, кто с кем.
Шаркая, подходит подавальщица со свежим, затуманившимся от пара кофейником.
– Можешь прямо тут его оставить, Шерон. Мы выпьем, – говорит Барнз.
Шерон оставляет кофейник на столе и, шаркая, удаляется. Барнз наливает кружку Джулиану, затем наполняет свою, берет ее и очень медленно отхлебывает. Джулиан делает то же самое – сербает через тонкий фарфоровый край. Припоминает, как читал когда-то в книжке что-то про то, что, если зеркалить язык тела других, это может психологически их обезоружить, что-то типа, – вот он это сейчас и пытается сделать, шевелясь и прихлебывая в совершенном синхроне с патрульным. На самом деле ему удается лишь обжечь себе язык.
– Можем просто потрепаться, пока тебе эти блинчики не принесут, – говорит Барнз.
– О чем?
Барнз цокает языком.
– Как тут не спросить: почему вас двоих так туда тянет? Что вообще там такого? Отчего вы считаете, что там будет намного лучше, чем здесь?
Джулиан не может придумать ни одной причины не ответить ему честно.
– Это все вообще не я придумал.
– Вот что на самом деле мне поперек горла, – жалобно произносит Барнз. – Недостаток благодарности. Вишь, я оглядываю эту страну – смотрю на все, что мы построили, что сохранили, что намерены передать потомкам, – и просто думаю, насколько же все это до чертиков прекрасно. Ну а я ж не поэт, не писатель или что там еще, в отличие от тебя, поэтому нет у меня никаких вычурных слов, чтоб это выразить. Я могу сказать только, до чего все это меня трогает. А вот когда на это смотришь ты, тебе кажется, что этого недостаточно. Больше того – ты убежден, что все это отчего-то ущербное. Однако мы ж оба смотрим на одно, к черту, и то же! Я так прикидываю, что никогда не смогу втиснуть это себе в голову. Нам приходится физически вынуждать тебя остаться здесь, когда лично я не могу придумать ни единой причины, почему мне могло бы захотеться отсюда уехать.
– Вы почему здесь? – спрашивает Джулиан. – А не в Ботани?
– А вот это интересная история. – Барнз ухмыляется, сверкая золотым зубом. – Я нутром чуял, что ваша братия не так уж проста, еще когда мы нашли вас