– Ты вот на эту сторону надеялась?
– Загвоздка была не в Аше, – произносит Ориана, стягивая с себя сапоги. – И не в музыке.
– В чем же тогда?
– В людях. В ваших так называемых поклонниках. Мы думали, что, если группа двинется в какую-то сторону, ваши последователи пойдут за ней. А они не пошли. Они зажались. Сопротивлялись новому в пользу старого. Мы думали, что «Приемлемые» как культурное учреждение – идеальный сосуд, из которого можно сеять семена инакомыслия. Значимых перемен в обществе. Но мы переоценили. Перемен никто не захотел. Они просто желали, чтоб вы заткнулись и играли старые хиты.
Джулиан качает головой. Он ощущает, как в него начинает проникать холод аутбэка. Кардиган из благотворительного ларя он стягивает на груди потуже.
– Я это всю дорогу и говорил.
– Пусть оно тебе голову-то не кружит, – произносит Ориана, вставая и направляясь к палатке. – Ты всегда был планом Б.
* * *
Джулиан, конечно, причащается сонниками. Ориана его не останавливает. Мир – одна сплошная линия красной почвы и прошитых пулями дорожных знаков. Джулиан смотрит в свое боковое зеркальце, и ему кажется, что на заднем сиденье видит Аша – одна нога закинута на другую, нетерпеливо притопывает носком, как всегда делал на перегонах между штатами. А в другие разы ему чудится, будто он видит, как братья Плутос сворачивают косяки из выращенной дома дури, Зандер поправляет Пони постановку пальцев на какой-то нескончаемой им сочиненной песенке, которую тот так хотел всем сыграть, что аж кушать не мог. В какой-то миг он думает, что, возможно, видит меня – таким, каким я мог бы смотреться после недельной принудительной трезвости в трудовом лагере где-то в аутбэке: каштановые волосы позолотели, круги под глазами и пухлость сошла, щеки натянулись, а вот плоть на талии начинает присыхать помаленьку к ребрам. Но главным образом Джулиан просто опирается головой на исполосованное грязью стекло и смотрит, как прочь укатывается мир, охряной, плоский и пустой. Когда они выходят из машины – отлить, или вздремнуть, или позволить обогнать их какой-нибудь другой машине, державшейся за ними слишком близко слишком долго, – там жарко. Это жара с поддувом, жара адова, такая, можно сразу определить, горячее твоей собственной крови. Голую кожу Джулиана она глазирует, словно термоусадка, а его осовевшее дыханье ощущается нижней губой как испаряющийся охладитель. Глядя на Ориану, он представляет ее восковой статуей, прохладной и неподвижной, но медленно тающей, бурлят сухожилия глянцевого пластилина. От нее пахнет сигаретами и кокосовым лосьоном от загара. Солнечные очки она не снимает никогда, поэтому Джулиан не видит ее глаз днями напролет.
* * *
Он просыпается на кровати, стеганое одеяло откинуто на сторону. Простыня-чехол теплая и мокрая от пота. Ориана сидит на другой кровати – должно быть, это номер на двоих, – ноги скрещены, как у Будды, ногтями цепляется за их пальцы.
В комнате темно, если не считать трех крошечных мерцаний: первое – раскаленная киноварь кончика Орианиной сигареты, перемещается от ее губ к ее коленям и обратно с болезненной точностью и размеренностью нефтенасоса; второе – мерзкая электрическая голубизна ловушки для насекомых, должно быть висящей где-то снаружи: она разливает раскаленную лужицу под дверью, словно куда-то поблизости безмолвно прибыл НЛО; а третье – просвет в тяжелых шторах в цветочек, сквозь который просачивается ленивое стробирование проезжающих фар, обметывает комнату слева направо или справа налево, попадая Ориане на лицо с сияньем, от которого сужаются зрачки, а потом вновь гаснет с сонным гулом двигателей, толкающих дюжину лысых шин по непостижимо долгим и недостроенным пустынным дорогам.
– Где мы? – спрашивает Джулиан, не поднимая головы.
– Питерманн, – отвечает она.
– Сколько времени?
– Около трех.
– А чего ты не спишь?
– Потому что кто-то схомячил все сонники.
20
Джулиан просыпается после сна без снов под сердитый шорох душа. Горло у него обложено гладким безвкусием медикаментозного отдыха, а лоб тяжелый – настолько, что вся остальная голова остается пришпиленной к подушке. Он вновь закрывает глаза и вслушивается в звукопись падающей воды в ванной комнатке, применяя звук как сонар, чтобы расчислить отрицательное пространство и разместить в нем Ориану. Он совершенно забыл, каково это – быть с нею, даже касаться ее, – и теперь эта мысль возникает вместе со странным, антропологическим чувством. Джулиан однажды пробил кулаком сточную трубу, потому что Ориана не смогла прийти на одно его выступление. Теперь ему нравится думать, что ему было бы все равно, выйди она из душа прямо в пустыню и никогда больше не вернись.
Джулиан садится и тянется позвоночником, сколько может, затем шевелит пальцами ног. От ребер до бедер в нем растягивается тошный вакуум. После многих дней баночных спагетти желудок его воет по настоящей пище.
Джулиан стаскивает с себя майку из благотворительного ларя, всю промокшую от пота, но уже начавшую сохнуть, – она светлеет и становится соленой, как топляк. В открытом гардеробе находит совершенно чистую, совершенно хрусткую, совершенно белую футболку, парящую как призрак на дешевой проволочной вешалке. Должно быть, ее забыл здесь предыдущий постоялец. Джулиан натягивает ее себе на плечи и щупает себе руки через короткие рукава. В ней он чувствует себя совершенно новым.
Ждет еще миг – вдруг Ориана уже почти закончила в душе, но, судя по неуклонному бою воды, Джулиан догадывается, что она села на плитку – так она часто поступала раньше, пока они были вместе: просто сидела по часу или даже больше, даже после того, как вытечет вся горячая вода. Казалось, ей всегда было хоть бы что.
«Чем холоднее, тем чище себя ощущаешь», – говорила тогда она.
Джулиан отваживается выйти наружу и тут же начинает потеть, оскверняя белую футболку. Жаркий солнечный свет протекает сквозь монолит белого облака, присевшего на дальнюю грядку гор. Лишь горсть машин разбросана по парковке, окруженной тяжелым бурым кирпичом буквы «П» мотеля. Все остальные двери с латунными номерами на них закрыты, все шторы в тот же оскорбительный цветочек в каждой комнате задернуты. Джулиан принюхивается к воздуху: яичница, бекон, блинчики, кофе. В дальнем конце «П» располагается неряшливая столовка для водителей грузовиков.
О его прибытии возвещает ржавый колокольчик. Ему кивает подавальщица под пятьдесят, чей фартук не распадается только из-за пятен томатного соуса и сиропа. Засаленного вида жарщик с бегающими глазками и карандашными усиками, видимый едва-едва сквозь узкую бойницу на кухню, одной рукой бьет яйца в промышленную сковороду. В кабинке у окна – молодая парочка, сплошь зубы и веснушки, разглядывают