Когда Ориана возвращается, за затемненными окнами машины начинает садиться солнце. Назад она швыряет набитый целлофановый пакет: еще еда (чипсы, что-то в банках, ничего особо питательного), еще вода и сборник головоломок – «помочь скоротать время». Есть и аптечный товар: электролиты, бинты, антисептические мази, лосьоны от загара, обезболивающие и снотворные. Джулиан едва ль не задается вопросом, не потому ли Ориана хотела пойти одна, что она все это украла, совершила налет на местного аптекаря, Бонни в одиночном плавании, пока Клайд дуется в машине, – но у него нет сил ее допрашивать.
– Тебе я тоже такие взяла, – говорит она, протягивая пару солнечных очков из грошовой лавки. – Тут бывает ярковато.
– Почти стемнело, – фыркает Джулиан, обмякая на сиденье и все равно нацепляя их.
* * *
Лагерем они становятся в сотне метров от шоссе. Ориана разводит костер, потом заливает его, как только закипает вода для чая. Головные фонарики и походную лампу они пригашивают. Едят спагетти из банок и почти не разговаривают. Ориана ставит маленькую двухместную палатку и укладывает внутри спальники, головой к ногам. Мягкая прокладка бережет им спины от красной скалы внизу, еще теплой после дневного солнца.
Когда Джулиан жалуется, что хламида с блестками – едва ли уместное походное обмундирование, Ориана отвечает, что пыталась найти ему что-нибудь в магазине рабочей одежды в Лонгриче, но от охранника там повеяло нехорошим. На заправке на следующий день, пока Джулиан накачивает полный бак внедорожника, Ориана заходит за дом и сбивает задвижку с ларя для малоимущих – и возвращается с охапкой вонючей, разнородной новой старой одежды. У прилавка она расплачивается наличкой и покупает себе три пачки сигарет. Говорит, что вейпить бросила.
– А то чувствуешь себя каким-то блядским подростком, – говорит она.
* * *
Тем вечером, поев рагу из банок вприкуску с белым хлебом и запив тыквенной газировкой, Джулиан спрашивает о змеях. Ориана лежит головой на гладком камне, наблюдает за углями гаснущего костра, выдувает к звездам кольца дыма.
– Я видел записную книжку Аша, – говорит Джулиан. – Змеи его начали всерьез заботить.
– Офидиофобия, – произносит Ориана. – Которая отличается от более общей змеебоязни. Аш любил ящериц. А змей терпеть не мог.
– Та история, которую он рассказывал на сцене, про его папу – это правда была?
Ориана перекрещивает лодыжки, кладет одну на другую.
– Это были дикие враки.
– А как насчет всего остального?
Глаза ее сужаются.
– Когда это ты видел его записную книжку? Он к ней и близко никого не подпускал.
Джулиан задумывается, как бы объяснить получше.
– Я ее видел, когда сиганул перед концертом в Брисбене. Нашел в гримерке у Аша. Но только тогда. Когда выломился обратно, я ее больше не видел. Наверное, можно было бы сказать, что в реальной жизни я ее на самом деле никогда не видел. Все произошло…
– Иначе.
– Ну.
– Ты слегка свернул в объезд.
– Ну. Так это все равно было настоящее?
Ориана просто пялится в небо.
– С того мига, как я вернулся домой, – произносит Джулиан, – Аш казался таким уверенным во всем, что делал. Я никогда не притормаживал и не думал, нормально ли все это.
– Он же был художник, – говорит Ориана с легкой скукой в голосе.
– Но в той записной книжке было такое, чего я и вообразить никогда не мог, чтобы Аш это писал. Не то чтоб у него таланта не было, просто… я и не подозревал, что ему такое небезразлично. Но врубаюсь. Я уехал. Меня не было целый год. Поэтому, наверное, я его просто больше не знал.
– Люди меняются, – ровно произносит Ориана.
– Не так – так они не меняются, – говорит Джулиан. – Не настолько и не так быстро.
Ориана гасит окурок и складывает его в алюминиевую коробочку. Она тщательно старалась заметать все следы за ними – даже здесь. После чего закуривает еще одну, терпеливо дожидаясь, когда Джулиан доберется дотуда, к чему клонил.
– Это всё ты, – говорит он.
Вскинув руки, Ориана эдак нарочито пожимает плечами.
– Может, и добавила кой-чего кой-когда.
– Пока он ширялся Б. Тем Б, что ты ему давала.
– Ну я ж в него не впихивала. Он сам был одержим этой дрянью.
– Но пока он был под воздействием, ты… что? Сама писала эти тексты ему в книжку?
– Чтобы подтолкнуть его в нужную сторону.
– А когда он выламывался обратно, видел, что́ ты написала и думал, что это он сочинил, – что это поступало от него самого, из будущего. Он думал, что верит в это. Но и понятия не имел, почему он произносит половину того, что произносил. Ты поймала его в петлю обратной связи.
– Но текста́-то убойные, нет?
– Ты считаешь, это смешно? – ворчит Джулиан. – Потому что, я считаю, ты свела его с ума.
– Ох, обрыдаться нахуй! – выкрикивает Ориана, садясь. – Пришло время всем такого, блядь, отведать! – После чего опять кладет голову на камень, сама себя ненавидя. – Я не хотела.
Теперь Джулиану настает черед ждать. Костер гаснет, дымок развеивается в небе.
– У меня пес был в детстве, – говорит Ориана. – Я тебе когда-нибудь рассказывала?
– Нет.
– Ты много чего не знаешь. Много причин тому, что все так, а не иначе. Я любила Аша. Блядь, я его любила. Я знаю, и ты тоже.
Джулиан отворачивается.
– Но все только становилось хуже, – продолжает Ориана. – Что-то должно было случиться. И группа раздувалась. Вы стали платиновыми, ебена мать! Поэтому я… мы – увидели в этом возможность.
– Вы с Чарли.
– И другими. Мы подумали: эгей – к этим парням прислушивается вся эта ебанутая страна. А что, если вместо говенных попсовых песенок они станут говорить что-то такое, что действительно будет иметь какой-то смысл?
– «Трудно „ламбу“ парковать, когда вся улица в прибое»?
– Это ж не все я писала, – говорит Ориана. – Не каждое слово. Я просто пыталась направить его в нужную сторону.
Джулиан думает про сто тридцать два дня, что он провел в той церкви в Белгрейве, ширяясь микродозами Б, лишь бы только пережить сессию в целости и сохранности, хоть и раздербаненным клубком нервов. Тогда было ощущение, что вернулся домой, а там кто-то передвинул всю мебель. Соластальгия. Когда ты – тот же, а место изменилось. Теперь Джулиан знает, почему ему было так.
Он