В тот же день на школьном собрании разразился скандал: стоило Кенту подняться на сцену, как из колонок загремела песня Джастина Тимберлейка SexyBack — настоящий хит дискотеки Хиггса-Труэма в восьмом классе, а на экране для проектора проступило слово «СВЭГ».
В четверг мы обнаружили, что кто-то запустил в школу двух кошек. Сотрудникам удалось изловить одну, а вот вторая — худая рыжая зверюга с огромными глазами — весь день успешно избегала поимки, бегая по коридорам и врываясь на уроки. Я довольно тепло отношусь к кошкам, и когда я впервые увидела ее на обеде в столовой, то даже почувствовала, что мы сможем подружиться. Она как ни в чем не бывало запрыгнула на стул рядом с Нашей компашкой, словно хотела присоединиться к разговору и высказать свое мнение о ссорах знаменитостей в твиттере и текущей политической обстановке. Про себя я отметила, что мне, пожалуй, следует начать коллекционировать кошек: велика вероятность, что лет через десять они будут моими единственными собеседниками.
— Я точно когда-нибудь заведу кошку, — сказала Бекки.
Лорен кивнула:
— Коты — национальное животное Британии.
— У моего парня есть кот по кличке Стив, — добавила Эвелин. — Ну разве не чудесное имя для котика — Стив?
Бекки закатила глаза:
— Эвелин. Подруга. Когда ты собираешься рассказать нам о своем парне?
Но Эвелин только улыбнулась и сделала вид, что смущена.
Я уставилась в темные глаза рыжей кошки. Она ответила мне задумчивым взглядом.
— А помните, кто-то заснял, как женщина выбросила кошку в мусорное ведро? Об этом трубили во всех новостях.
Каждая проделка неизвестного шутника запечатлевалась на фото, которое выкладывали в блоге «Солитер».
Ну и ладно.
Сегодня пятница. Людям уже не так смешно, что в колонках все утро по кругу играет Material Girl Мадонны. Я когда-то была слегка одержима этой песней и теперь опасно близка к тому, чтобы выброситься в окно, хотя на часах всего 10:45. До сих пор не могу взять в толк, как Солитеру удается это проворачивать: после фиаско с часами в среду Зельда со старостами исправно патрулируют школу.
У нас «окно», я сижу за партой и играю в шахматы на телефоне. В наушниках какая-то песня Radiohead, чтобы заглушить Мадонну, от которой меня скоро стошнит. В общей аудитории почти никого, только выпускники готовятся к январским пересдачам. Мисс Штрассер следит за порядком, потому что во время уроков эту аудиторию отводят для подготовки к экзаменам и все обязаны соблюдать тишину. Вот почему мне здесь нравится. Но только не сегодня. Штрассер набросила на колонку бесхозный школьный джемпер, но это не особо помогло. В углу устроились Бекки с Беном. Они ничего не делают, только улыбаются. Бекки то и дело заправляет волосы за уши. Бен берет Бекки за руку и начинает на ней рисовать.
Я отворачиваюсь. Прощай, Джек.
Кто-то хлопает меня по плечу — до того неожиданно, что внутри все испуганно сжимается. Я выдергиваю наушники и оборачиваюсь.
Передо мной стоит Лукас. Когда мы сталкивались в коридорах на этой неделе, он всякий раз быстро и как-то скомканно мне улыбался. А сейчас перебросил свой большущий рюкзак через плечо и держит в руках стопку книг — их там штук семь, не меньше.
— Привет, — говорит он чуть ли не шепотом.
— Привет. — Повисает короткая пауза, потом я предлагаю: — Хочешь сесть рядом?
Лукас заливается краской, но быстро отвечает:
— Да, спасибо.
Выдвигает стул, бросает рюкзак и книги на стол и садится. Я все еще держу в руке телефон и продолжаю пялиться на Лукаса.
Он же залезает в рюкзак и достает оттуда банку «Спрайта». Затем ставит ее передо мной, как кот — недогрызенную мышь перед хозяином.
— Я сбегал в магазин на перемене, — говорит он, избегая встречаться со мной взглядом. — Ты до сих пор любишь лимонад?
— Ну… — Я смотрю на банку, не зная, что и думать. Не хочу тыкать Лукаса носом в то, что «Спрайт» и не лимонад, и не диетический. — Да, конечно. Спасибо, это очень мило с твоей стороны.
Лукас кивает и отворачивается. Я открываю банку, делаю глоток, втыкаю наушники и возвращаюсь к игре. Но всего лишь три хода спустя меня вынуждают выдернуть наушники.
— Играешь в шахматы? — спрашивает Лукас. Ненавижу вопросы, которые незачем задавать.
— Ну да.
— А помнишь шахматный клуб?
В начальной школе мы с Лукасом состояли в шахматном клубе. Вечно играли друг против друга, и мне ни разу не удалось взять над ним верх. После каждого поражения я закатывала истерику.
Боже, какой же я была засранкой.
— Нет, — вру без всякой на то причины. — Не помню.
Лукас молчит, и на миг мне кажется, что он видит меня насквозь, но слишком смущен, чтобы сказать об этом.
— Какая куча книг. — Я киваю на стопку. Как будто он не в курсе.
Лукас кивает и неловко улыбается:
— Я люблю читать. Только что ходил в библиотеку.
Все названия мне знакомы, но разумеется, я ничего из этого не читала. «Бесплодная земля» Томаса Элиота, «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Гарди, «Старик и море» Хемингуэя, «Великий Гэтсби» Френсиса Скотта Фицджеральда, «Сыновья и любовники» Лоуренса, «Коллекционер» Джона Фаулза и «Эмма» Джейн Остен.
— А что ты сейчас читаешь? — Книги хотя бы обеспечили нас темой для разговора.
— «Великого Гэтсби» Фицджеральда.
— И о чем она?
— Это книга о… — Лукас на секунду задумывается. — О человеке, влюбленном в мечту.
Я киваю так, словно понимаю, о чем речь. Но я не понимаю. Я совершенно не разбираюсь в литературе, умею только хорошие оценки по ней получать. Достаю из стопки «Эмму».
— Значит ли это, что тебе нравится Джейн Остен?
На уроках литературы мы до сих пор проходим «Гордость и предубеждение». Это душераздирающая книга, в самом плохом смысле слова. Не читайте ее.
Лукас наклоняет голову так, словно тщательно обдумывает ответ:
— Тебя это как будто удивляет.
— Так и есть. «Гордость и предубеждение» просто кошмарный роман. Я едва смогла продраться через первую главу.
— Почему?
— Это же литературный эквивалент ромкома с отвратительно подобранными актерами.
Кто-то встает и пытается пройти мимо нас, так что мы оба вынуждены подвинуться ближе к столу.
Лукас смотрит на меня очень внимательно, и мне это не нравится.
— Ты изменилась, — замечает он, качает головой и щурится.
— Ага, подросла на пару сантиметров с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать.
— Нет, я не… — Он обрывает себя на полуслове.
Я откладываю телефон:
— Что? Что такое?