– Хеля! – кричу я. Даже поднимаюсь по лестнице на чердак. Однако уже ясно, что в доме никого нет.
Пани Краевская выглядывает из-за своей двери:
– Что случилось?
– Вы не видели мою сестру?
– Так вот же она, у вас за спиной.
Я поворачиваюсь на каблуках и вижу Хелену, поднимающуюся к нашему дому не по улице, а вдоль задних двориков. У нее в кровь разбита губа, лицо залито слезами.
– Извините за беспокойство! – поворачиваюсь к пани Краевской и ввожу Хелену в дом. Как только за нами захлопывается дверь, падаю на колени и прижимаю ее к себе. Ее маленькое тело сотрясается от рыданий.
– Мальчишки… – говорит она, всхлипывая, – они следили. Они… стараются поймать людей, которые помогают евреям, и они увидели… один из них увидел… как Макс… передал мне записку.
Я заглядываю Хелене в лицо, рукавом вытирая кровь у нее на губе, стараясь не показывать ей своего страха. Я уже проверила карманы ее пальто. Они пусты, и в руках у нее тоже не видно записки.
Скорее всего, нам надо бежать. Прямо сейчас.
– Большой мальчишка, – всхлипывает Хелена, – велел мне отдать ему то, что передал мне тот еврей, а когда я убежала, он позвал солдата в черной шапке, и они погнались за мной. Я долго бежала, а потом… уже не могла… и они меня поймали…
Я выглядываю в окно, но на улице никого нет.
– Хеля, что было в записке?
– Я не знаю! Я не посмотрела! Я не все слова знаю…
Если в записке была наша фамилия, наши адреса, любые сведения, по которым нас можно вычислить, им уже негде будет спрятаться. И нам – тоже.
– Что сделали парни, когда отобрали у тебя записку?
Хелена упирается в меня лбом.
– Кто взял записку: мальчишки или солдат? Что они сказали? Они ее прочитали?
– Нет, – говорит Хелена, размазывая по щекам слезы. – Они не могли.
– Почему?
– Потому что я ее съела.
Я сажусь на пол.
– Ты съела записку от Макса?
– Прости меня, Стефи! Я боялась, что в ней есть что-нибудь важное, поэтому разорвала ее на мелкие кусочки и… положила ее в рот, но только на бегу мне было тяжело ее проглотить… она застряла у меня в горле, а потом они поймали меня, и мальчишка ударил меня, и она… она проскочила внутрь!
Смотрю ей в лицо и потом снова прижимаю ее к себе. Еще крепче.
– А потом подошел солдат в черной шапке…
Отодвигаюсь, чтобы снова посмотреть на нее.
– И он хотел увести меня с собой и… и…
Беру ее лицо в свои ладони.
– Я пнула его, а он повалил меня на землю, и тогда я его укусила!
– Ты его укусила?
– За ногу! Ты сердишься? – спрашивает она и снова повторяет. – Ты сердишься?
Ее голос звучит приглушенно, она уткнулась в мои волосы.
Я качаю головой.
– Там, наверное, было что-нибудь важное…
– Вот поэтому-то ты ее и съела, ты моя умница, ты замечательная девочка. И ты храбрее, чем вся польская армия, потому что, уверена, никто из них не решился бы укусить нациста за ногу. Ни за что на свете.
– Правда?
– Правда.
Я целую ее в лоб и в щеки, потом снова в лоб, и еще до того, как заканчиваю это делать, Хеленины слезы высыхают, и ее разбитая губа растягивается в улыбке. Меня распирает от гордости.
Обещаю себе, что никогда больше не допущу, чтобы ей пришлось таким образом проявлять свою сообразительность и храбрость.
А это означает, что завтра мне надо будет снова проникнуть в гетто.
Решаю идти туда рано утром, сразу после ночной смены. Макс всегда предпочитал именно это время, говоря, что к утру ночные охранники начинают засыпать на ходу. Полагаю, что самый надежный путь – через полуподвальное окошко. Конечно, если оно не заперто. И если не наткнусь на польского охранника, пристально следящего за мной.
Я пока не придумала, что делать, если это все же произойдет.
На этот раз обхожу ограждение с противоположного направления, кружа по маленьким переулкам и укрываясь на задворках зданий, пока наконец не оказываюсь перед дверью заброшенного магазина. Как и в прошлый раз, наблюдаю за окрестностями через пустую витрину. Долго стою неподвижно. Патрульного поблизости не видно, это может в равной степени означать, что его нет или же что он появится в любую секунду. Подождав еще некоторое время, выхожу из проулка и наклоняюсь, как будто завязываю шнурки. Смотрю вверх, вправо и влево вдоль ограждения. Рядом никого нет.
Устремляюсь к ограде и проползаю под колючей проволокой. Окно совсем близко. Еще не встав на ноги, я уже могу до него дотянуться и дергаю его на себя, чтобы открыть. К счастью, оно не заперто, и я влезаю в подвал, неуклюже разворачиваясь, чтобы ноги оказались впереди, и с шумом спрыгиваю вниз, больно ударившись пятками о пол. Мне прежде не приходило в голову, что окошко расположено так высоко. Оно резко захлопывается, отчего на стекле появляется длинная трещина; само стекло покрыто таким толстым слоем грязи, что почти не пропускает свет.
Мои глаза не сразу привыкают к темноте.
Вдруг чувствую рядом с собою какое-то движение. Различаю силуэт существа, по размеру явно большего, чем крыса, которое внезапно встает в полный рост. Невероятным усилием подавляю готовый вырваться изо рта крик, но тут раздается:
– Фуся?
– Макс, – шепчу я, – это ты?
– Постой, я немного приоткрою окошко…
Он вставляет какую-то палку в створку между окном и рамой, и в тусклом свете я едва распознаю очертания его фигуры и лишь угадываю, где могут находиться глаза.
– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я.
– Жду на случай, если ты подойдешь к забору, чтобы попросить тебя этого не делать. Думал, ты бросишь камешек. Что сталось с запиской?
– Хеля проглотила ее, убегая, но она не знала, что в ней. Как себя чувствует Хенек? И что с доктором Шиллингером?
– Они оба выживут. Но вокруг ужасно много тифозных. Тебе надо быть осторожней и не приходить сюда. Шиллингер до того ослаб, что гестаповцы его едва не пристрелили.
– Что значит «едва не пристрелили»?
– Они расстреливали тех заболевших, кто был не в состоянии встать с постели. Мы спрятали Хенека в убежище в подвале, а Шиллингера я затолкал под кровать. Дзюся села сверху, спустив ноги…
Догадываюсь, откуда он позаимствовал эту идею. Но