– Да, – отвечает он, и его красивое лицо приобретает серьезное выражение. – Нам действительно надо поговорить. Пожалуйста, присядьте.
Я стою рядом со столом, накрытым скатертью, сервированным хрусталем и фарфором. Офицер Бердецкий отодвинул для меня стул, ожидая, когда я сяду. Мне кажется невежливым отказаться.
– Вы совершенно правы, что хотите приступить к делу без проволочек, – говорит он, чиркая спичкой и зажигая свечу, несмотря на то что все еще светло, – но, как уже отметил, я обычно обедаю в это время и подогрел тарелки, и они все еще теплые. Вы не против?
– Но вы говорили, что знаете…
– Сначала обед. – На его щеках появляются ямочки, отблеск свечей играет на волосах.
Я держу сложенные руки на коленях, чувствуя себя не в своей тарелке, как будто мне пять лет.
Он приносит две тарелки с ломтиками глазированной ветчины – настоящей ветчины с фермы – и жареным картофелем, сыр и маленькие крекеры к нему, салат из маринованной моркови и, что самое замечательное, тарелку с консервированными грушами. Интересно, где он достает консервированные груши? В моем бокале искрится сладкое пурпурное вино. Не может быть, чтобы это был его обычный обед. Несомненно, он устроил это специально для меня.
И все это напоминает Рождество. Каким оно бывало до войны.
Маркус болтает о пустяках, о чем-то незначительном, шутит и, хотя его шутки не особенно остроумны, я все равно смеюсь. Смеюсь, сама не понимая, зачем. У меня горят щеки.
Он наливает еще вина. Я ем ветчину. Ем все, и, заметив, что мне нравятся консервированные груши, он отдает мне свою порцию. Право, это очень мило.
Маркус не спускает с меня глаз. Делает мне комплименты. И совсем не просит меня сделать что-нибудь трудное, опасное или неприятное. Я купаюсь в теплоте его взгляда и внимании. Чувствую себя особенной. И у меня немного кружится голова. Смутно вспоминается, что мне надо было у него кое-что узнать.
– Мы пообедали, – говорю я слегка заплетающимся языком, – и вы сказали… вы сказали, что знаете секрет…
Все еще осознаю, что это важно.
Он улыбается, демонстрируя свои ямочки.
– Да, я о вас кое-что знаю. Еще вина?
Отрицательно мотаю головой. Он все же наливает мне немного, перевернув бутылку донышком кверху.
– Да, правильно. Я знаю один секрет.
– Давайте пересядем на диван, – предлагает он.
Действительно ли Маркусу известна моя тайна? Мне непременно надо это выяснить.
– Идите, сядьте со мной рядом, – повторяет он, – и мы поговорим о том, что я знаю.
Он за руку подводит меня к дивану, одновременно захватив для меня бокал.
Солнце уже село, в полумраке комнаты видно лишь сияние зажженных на столе свечей. Диван мягок. Уютен. Я откидываю голову назад.
– Расскажите, что вы знаете.
Я думаю, что мне должно быть страшно, но не чувствую страха.
– Один поцелуй, – шепчет Маркус, – и вы все узнаете.
Он целует меня, и кажется, я не буду против, если это повторится. Чувствую себя красивой. И он очень хорош собой. Он наваливается на меня своей тяжестью, но мне не хочется отодвигаться. Мои косы растрепались. Но где-то в уголке сознания сохраняется память о том, почему я здесь.
– Но что насчет… нашего дела, – выговариваю я, чувствуя у себя на шее его губы. – Какой секрет… вы знаете?
– Секрет? – шепчет он, и его лицо нависает надо мной. – Мой секрет о вас, милая Стефания, заключается в том, что вас надо поцеловать.
Он снова меня целует. А я думаю, думаю, пытаясь вспомнить сквозь окутавшую меня сладкую пурпурную пелену. Он думает, что меня надо поцеловать. И в этом мой секрет.
Он ничего не знает о Максе. И об остальных. Он хотел меня испугать.
Он просто хотел заполучить меня на свой диван.
И я с силой толкаю его ногой. Офицер Бердецкий со стуком скатывается с дивана на пол.
– Эй. Эй! – кричит он, с трудом поднимаясь на ноги, пока я тоже встаю. – Зачем ты это сделала?
– Ты меня спрашиваешь, зачем я это сделала? Ты смеешь меня об этом спрашивать? Гад, я должна была вообще порезать тебя на кусочки! Ты… вонючка! – заправляю блузку, лихорадочно ища глазами свои туфли. – Вонючка! – повторяю я.
– Да что с тобой случилось? Ты с ума сошла? – В его голосе исчезли мягкие, льстивые нотки, теперь он стал грубым, как и сами слова. – Прекрати вести себя как маленькая девочка. Ты, Стефания, гораздо взрослее, чем изображаешь.
Неужели?
– Ты и твоя кузина…
Моя кузина? Он имеет в виду Дануту. Мою испорченную кузину из Бирчи. Интересно, о чем ему насплетничала пани Войцик?
– Не строй из себя невинность. Ты отлично знала, зачем сюда пришла!
Но только я и вправду не знала. Хотя, наверное, должна была знать. Макс ведь мне об этом сказал. Почти открыто. Во всем Перемышле не найти девушки глупее меня, но я действительно не знала.
– Я пришла потому, что ты сказал, что что-то обо мне знаешь. А на самом деле ты мне лгал!
– Это была игра!
– Но не для меня!
Хватаю пустую бутылку из-под вина и запускаю ее ему в голову, промахиваясь на какой-то сантиметр. Бутылка ударяется о стену, оставляя на ней пурпурную кляксу, и на пол сыплется множество маленьких зеленых осколков.
– Ты ненормальная, – говорит он; вся его привлекательность исчезла. Его волосы всклокочены, одежда измята, на лице красный след от губной помады, но не это делает его омерзительным. Мерзость в его холодных голубых глазах.
– Я могу испортить тебе жизнь. И твоей сестре. Я все еще могу тебя арестовать. Ты этого добиваешься?
Мы смотрим друг на друга, и он улыбается. Его улыбка тошнотворна.
– Я так не думаю, – продолжает он. – Так что иди сюда, чтобы потом ты и твоя сестра могли спокойно спать в своей кровати. – Ямочки у него на щеках становятся глубже. – Обещаю, ты тоже получишь удовольствие.
Гнев переполняет меня.
Подойдя к стулу, я хватаю с него свое пальто.
– Пожалуй, вам лучше арестовать меня, офицер Бердецкий. Давайте, не стесняйтесь, с удовольствием расскажу вашему начальнику, что вы отпускаете преступников, чтобы использовать возможность заманить их к себе домой… на обед.
Угроза явно попадает в цель.
– И не смейте приближаться ко мне, – продолжаю я, уже не срываясь на крик, негромко и внушительно. – Не вздумайте заговаривать со мной. А если случайно увидите меня на улице, выбирайте другую дорогу, исчезайте с моих глаз. В противном случае я немедленно отправлюсь к вашему начальнику. Впрочем, возможно, схожу к нему и так.
Он стоит неподвижно, глядя, как я резким