Я кладу фотографию на конторку.
– Всего доброго, – говорю я и направляюсь к выходу, но эсэсовец вытягивает передо мной руку.
– Nein, nein, Fräulein! [33] – восклицает он, потом, найдя нужное слово, произносит: – Ждать! – И поднимает кверху палец. Его друзья что-то шумно обсуждают между собой. Затем он протискивается ко мне поближе. Берет в руку фотографию, тычет ею в мою сторону и подставляет мне щеку.
Поцелуй. Я могу оставить себе фотографию за поцелуй.
Я целую его в щеку, потому что мне нужна фотография.
Я спрашиваю себя, не он ли застрелил Хенека. Или Дануту.
После этого целую другую подставленную мне щеку, потому как не знаю, что произойдет, если я откажусь. И, делая это, думаю, не из-за него ли небо над Перемышлем заволокло этим ужасным дымом.
Два других эсэсовца издают одобрительные возгласы, аплодируют и похлопывают своего приятеля по спине. Эмилька достает что-то из-под прилавка.
– Вот, – говорит она, протягивая мне большой желтый конверт. Я кладу в него фотографию и прячу за пазуху под пальто.
– Спасибо, – говорю я тихо.
– Auf Wiedersehen, Fräulein! [34] – отзывается красавец, помахав мне рукой.
Я выхожу из ателье и на мгновение останавливаюсь между витринами, приходя в себя, потом выхожу под дождь. Это уже второй раз, когда мне пришлось целовать немецкого солдата. И сейчас мне даже более мерзко, чем в первый.
Я не стану рассказывать об этом Максу.
Поднимаясь в темноте по раскисшей от дождя дороге к Татарской улице, я чувствую внутри знакомую дрожь, как будто в груди трепещут маленькие птичьи крылышки. Мне страшно. Я боюсь найти распахнутую настежь дверь. Боюсь увидеть пустой дом и тайник. Боюсь увидеть трупы с огнестрельными ранами. И сегодня, когда я поворачиваю дверную ручку, дверь оказывается незапертой.
Я жду, что, едва переступив порог, буду застрелена.
Стою под дождем, пряча на груди под пальто фотографию.
Вместо трепета крылышек я теперь ощущаю болезненный спазм в животе.
Я медленно открываю дверь и вижу сидящую на стуле, болтающую ногами Хелену. Она смотрит на меня расширенными глазами. А на диване сидит, выпрямив спину, женщина в меховой шапке и темно-коричневом пальто. Женщина, которую я никогда прежде не видела. Чувствуя неимоверное облегчение оттого, что это не гестапо, я вхожу в дом и закрываю за собой дверь. Здесь тихо, если не считать стука стекающих с моего пальто на пол капель.
Все, должно быть, спрятались на чердаке.
Я надеюсь, что все они на чердаке.
Женщина поднимается с дивана.
– Панна Подгорская?
– Да.
– Я пани Кравецкая.
Я достаю конверт с фотографией, пристраиваю его на жестянку с сахаром и вешаю рядом с дверью намокшее пальто.
– Чем я могу вам помочь, пани Кравецкая?
– Вы действительно можете мне помочь. Я прошу вас спрятать одного еврея.
До конца не сняв с головы платок, я застываю и изумленно смотрю на женщину.
– Что вы сказали?
– Я хочу, чтобы вы спрятали еврея. Я с вами совершенно откровенна.
Я вешаю сушиться платок, выдвигаю кухонный стул и сажусь. Женщина снова устраивается на диване. Хелена переводит взгляд с меня на гостью и обратно.
– Почему вы обратились по этому поводу именно ко мне? – спрашиваю я.
– Пожалуйста. Я с вами абсолютно честна. Проявите мужество и будьте честны со мной. У меня находится еврей, Ян Дорлих, и он просит, чтобы вы спрятали его у себя.
– Я не знаю никакого Яна Дорлиха.
– Неужели? Хватить изображать наивность. Он вас знает. Пан Дорлих сбежал из гетто перед тем, как вчера прибыли поезда. Вам известно о вчерашнем прибытии поездов? Ограждения убрали. Гетто больше не существует.
Нет, я об этом ничего не знала. Я чувствую боль в груди.
– Пан Дорлих добрался до моего дома, но я не могу оставить его у себя. Это небезопасно. Ему известно о том, что вы прячете евреев. Хиршей, Диамантов и Бессерманнов. Поэтому я полагаю, что будет лучше, если вы возьмете к себе еще одного.
Лучше? Лучше для кого? Для всех нас? И она никому не скажет? И не вернется сюда, требуя денег? Эта женщина меня шантажирует.
Мне хочется убить старого Хирша.
– Пани Кравецкая, вы, похоже, пришли по неправильному адресу. Я вас не знаю. Так же как не знаю Яна Дорлиха. И я не прячу евреев. Я работаю, занимаюсь домом и забочусь о своей младшей сестре. Откуда у меня возьмется время заниматься всеми этими людьми? Я даже никогда о них не слышала.
– Послушайте, барышня, прекратите свои игры. Вы не в той позиции, чтобы мне отказать.
– Иначе что? Вы собираетесь сдать меня и мою сестренку в гестапо, чтобы они под пытками вырвали у нас признание? В этом ваша цель?
После того как я вынуждена была поцеловать гестаповца, у меня внутри все кипит. Шантажистка выбрала неправильный день.
– Вам следовало опираться на твердые факты, прежде чем вламываться в чужой дом и обвинять людей в том, что они прячут евреев или еще невесть чем занимаются. С какой стати я стану прятать евреев? Я их терпеть не могу!
Я вижу болезненную гримасу на лице Хелены.
– Но… – Женщина подносит руку к горлу.
– Может, мне следует обратиться в гестапо, сказать, что вы прячете у себя еврея?
– Нет! Но он был так уверен…
– Пани Кравецкая, вы видите здесь хотя бы одного еврея? Желаете осмотреть дом? Пожалуйста, можете не стесняться, заглядывайте куда только пожелаете!
И она действительно решает обыскать дом! Она осматривает каждый уголок на кухне. Заходит в мою спальню, ищет за шторами и заглядывает под кровать. Сует нос во вторую спальню. Возвращается в кухню, открывает дверь в маленький коридор и топчется среди сидящих на гнездах кур. Затем она ставит ногу на нижнюю ступеньку лестницы.
– Давайте, давайте! – кричу я громко. – Поищите еще и на чердаке, будьте так любезны!
Она взбирается до середины лестницы, просовывает голову на уровень чердачного пола и видит рухлядь, которой я предусмотрительно завалила чердак. Потом, осторожно спустившись по лестнице, переступая через кур, шествует к столу, где на жестянке с сахаром красуется желтый конверт, и берет его в руки.
А затем достает из конверта фотографию эсэсовского офицера.
Хелена прикрывает рот рукой. Ей, видимо, забавно наблюдать за реакцией пани Кравецкой на постигшее ее разочарование. Или за моим самообладанием.
– Ну что ж, – говорит женщина, бросая фотографию на стол, – я была неправильно проинформирована. Я решу, что мне делать. Извините за то, что отняла ваше время.
Я запираю за ней дверь и сажусь к столу. Хелена подходит