***
На ужин к Нессельроде гостей собралось немного: человек пять. Владимир вошёл в роскошную, но уютную угловую гостиную, извинился перед графиней за запоздание и поискал глазами Софи. Та сидела на обитом атласом диване и беседовала с госпожой Рихтер, а Нарышкина-старшая что-то негромко обсуждала с хозяйкой дома. Впрочем, обе дамы Нарышкины выглядели грустными и растерянными. Когда Левашёв подошёл к Софье Дмитриевне, ему показалось, что недавно она плакала.
— Как вы себя чувствуете, Софи? — с тревогой спросил он, целуя её руку. — Вижу, вы печальны, утомлены.
Софи взяла его под руку и увлекла к камину, где они так любили сидеть весной: несмотря на тёплый вечер, она дрожала. Ей будто бы и вправду нездоровилось.
— Побудем здесь, Владимир Андреевич, мне совсем не хочется есть. Скажите, пусть нам сюда подадут чаю.
Левашёв сделал знак лакею.
— Не прикажете ли лучше проводить вас с маменькой домой? Графиня Нессельроде охотно извинит…
— Нет. Я нарочно дожидалась вас. Владимир Андреевич, милый, у нас плохие вести! — Софья Дмитриевна смотрела на него с отчаянием. — Понимаете, maman ездила к государю, она хотела лично поговорить с ним про меня и мою свадьбу…
— И что же? — проговорил Левашёв; от её тона его тоже пробрал озноб.
— Так вот: его величество наотрез отказался признавать нашу с вами помолвку! Он изволил гневаться на маменьку, ибо она разрешила вам ухаживать за мной! Его повеление остаётся прежним: выдать меня за графа Шувалова.
Губы Софьи Дмитриевны крупно дрожали, но воспитание не позволяло ей выдавать свои чувства при всех. Она отвернулась и, взяв с подноса чашку с чаем, принялась наливать в неё сливки… Густая белая жидкость потоком хлынула из молочника на блюдечко, а оттуда — прямо ей на платье.
— Софья Дмитриевна! Подождите! — зашептал полностью ошарашенный Левашёв.
Он забрал у неё молочник и поставил на столик; Софья же склонила голову и потерянно рассматривала запачканный светло-голубой шёлк своего наряда.
— Софья Дмитриевна! Я, признаться, не понимаю! Что же это означает для нас с вами?!
— Это означает, — голос Софи звучал теперь ровно и безжизненно, — что мне придётся выйти за господина Шувалова. А вам — не отчаиваться слишком сильно и найти себе достойную супругу.
Владимир в ужасе смотрел на неё. Сердце у него словно провалилось куда-то под колени. Как Софья может быть такой спокойной?! Или это её проклятые хорошие манеры заставляют произносить все эти страшные, равнодушные слова?! Неужели это конец? Конец всем его планам! Всё, всё было напрасно! Он рисковал, решился на убийство жены, стрелялся на дуэли, подвергал себя опасности быть опозоренным, осуждённым на каторгу — всё ради брака с дочерью императора! А тот, видите ли, одним своим словом взял и перечеркнул все его мечты!
«Господи, да чем же я так не угодил государю?!»
Оказывается, Владимир простонал это вслух. Софи покачала головой и положила руку на его запястье.
— Дело не в вас, милый Владимир Андреевич! Просто его величество принимает в моей судьбе личное участие — это знают все… Он весьма расположен к семье Шуваловых, вас же не знает вовсе. Государь сказал, что не может допустить, чтобы я вышла замуж… непонятно за кого. Прошу вас, не отчаивайтесь так! Поверьте, государь ничего не имеет против вас лично…
Софья Дмитриевна продолжала говорить что-то ещё, однако Владимир был не в состоянии ничего слушать. На глазах её блестели слёзы, голос звучал ласково, но твёрдо. В этот момент Левашёв почти возненавидел её: ну разумеется, ей-то нечего терять! Она никого не убивала, ни в кого не стреляла, не рисковала собой ради него! Не поставила на карту всё своё будущее!
Двери в гостиную были открыты, до Владимира доносились знакомые голоса, смех, французская речь, стук ножей и вилок, звон бокалов. Гости госпожи Нессельроде ужинали себе спокойно, беседовали — им не было никакого дела до терзаний графа Левашёва! Кровь бросилась ему в голову: захотелось ворваться в богато убранную столовую, смахнуть приборы на пол, разбить хрустальные бокалы, сдёрнуть со стен шпалеры и картины, разломать всю мебель!.. Сколько можно сдерживать себя, любезничать со всякими ничтожествами, каждому пытаться угодить! И ради чего?! Ради таких вот плевков в лицо! «Государь сказал, что не может допустить, чтобы я вышла замуж… непонятно за кого». Он, граф Левашёв — непонятно кто! Полный нуль рядом с этим малокровным трусом Шуваловым! Его не представят императору, он не войдёт на равных в ближний круг царя, не подружится с великими князьями, как уже мечтал…
Левашёву стало трудно дышать; он рванул на себе галстук, пытаясь сделать вдох, и неверными шагами направился к окну. Надо собраться с силами и поехать домой. Какая разница, что скажет госпожа Нессельроде? Всё равно для него всё кончено.
Владимир стоял у окна и глубоко дышал; голова у него болела и кружилась. Давно он не испытывал такого ужасного разочарования! Софи переминалась рядом с ним с ноги на ногу и поглядывала с беспокойством. Она что-то говорила про свою маменьку. Левашёв заставил себя прислушаться.
— Я тоже пребываю в настоящем отчаянии, милый Владимир Андреевич! Я говорила с maman очень дерзко! И она клянётся, что пыталась уговорить его величество, но ведь она знает его, как никто! Поверьте, мой дорогой, я люблю вас больше всего на свете. Сердце моё отдано вам…
Софи улыбнулась сквозь слёзы и положила руку ему на плечо. Левашёв в раздражении едва не смахнул её, и лишь по привычке удержал себя от такой грубости. Ещё осенью он трепетал, видя Софью Дмитриевну, изобретал тысячи способов понравиться ей, заинтересовать, влюбить в себя! И вот, надо же — всё впустую!
Должно быть, его смятение и досада отражались на лице, потому что Софья Дмитриевна взволнованно проговорила:
— Вам дурно, мой милый? Должно быть, я слишком резко высказала вам это всё! Но мне казалось, лучше объясниться сразу, дабы не отравлять вас ложными надеждами! Давайте присядем!
Они уселись на бархатный диванчик возле окна. Софья смочила свой платок водой из графина и приложила к его лбу.
— Успокойтесь, дышите глубже! Если это вас утешит, Владимир Андреевич: я буду любить вас всегда! Моё сердце останется с вами.
Да на что ему, чёрт побери, её сердце?! Ему нужны были возможности, что представились бы для него благодаря союзу с семьёй Нарышкиных! Владимир откинулся на спинку дивана, стискивая пальцами виски. Софи же со слезами на глазах погладила его