Глава 19
Утро было серым.
Не таким глухим и безнадёжным, как в лагере рабов, но и не светлым. Небо стянуло ровными, туго набухшими облаками; воздух пах сыростью моря и угольной пылью от складов. В порту стоял гул — тот редкий, концентрированный шум, который бывает только перед большим отходом: перекрикивались голоса, надрывались надсмотрщики, звенели и глухо бухали о доски тюки, ругались матросы, у сваи с плеском билось мутное, тяжёлое море.
Хан Ло стоял у края третьего причала, чуть в стороне от толпы, и смотрел на корабль.
Судно было средних размеров: не громоздкий торговый монстр, но и не прибрежная посудина. Две мачты. Крепкий, чуть потемневший от времени борт, выкрашенный в тёмно зеленоватый. Узкий нос, выползающий на волну, как голова длинного зверя. Вверху хлопали флаги порта, ниже висел вымпел с тем же символом, что был выжжен и на его дощечке билете.
Люди сновали туда сюда. На палубу поднимались купцы с аккуратными тюками, ремесленники с ящиками инструментов, две семьи с сундуками — кто то явно уезжал навсегда. Грузчики, сгибаясь, тащили мешки и связки ящиков. На краю причала кто то спорил со старшим матросом, размахивая руками так, будто хотел ударить, но не решался.
Хан Ло привычно скользил взглядом по лицам. Старый купец с прижатой к груди дощечкой — бережёт каждую черту и каждую монету. Молодой парень с горящими глазами, смотрящий на корабль так, будто вдыхает свободу. Женщина с двумя детьми, прячущимися в слишком тонкие для моря куртки. Несколько людей в простой, почти городской одежде без отличительных знаков. Ни одного явного ученика сект — ни характерных накидок, ни оружия, выставленного напоказ.
«Если кто то и есть, — подумал он, — то предпочитает не привлекать внимания. Тем лучше».
К трапу уже выстроилась очередь. У самого начала стоял помощник капитана — жилистый, с загорелой шеей, в простой, но добротной куртке, — и проверял дощечки билеты. Иногда задавал пару вопросов, чаще просто кивал и отводил взгляд дальше.
Когда очередь дошла до него, Хан Ло подал дощечку, не опуская глаз.
— Имя? — коротко спросил помощник.
— Хан, — без заминки ответил тот. — Ло.
Помощник сверился с пометками у себя, кивнул:
— Трюм, левый борт. На палубе под ногами не путайся, пока матросы работают.
— Понял, — сказал Хан Ло и поднялся по узким доскам трапа.
Шаг, второй, третий. Доски под ногами мягко пружинили, корабль отвечал на каждый шаг глухим, чуть натянутым скрипом, словно втягивая в себя людей и грузы. На мгновение он задержался у борта и оглянулся.
Порт Зелёных Гор отсюда казался другим. Каменные дома отступали полукругом, над ними торчали редкие зелёные кроны. Крыши портовых построек смотрели в сторону моря, словно настороженные глаза. Базарная площадь, зажатая стенами, уходила в глубину улиц тёмным провалом. Всё ещё оставалось близко — запах, шум, люди, — но уже начинало превращаться в картинку, которую однажды можно будет назвать: «место, где я был».
«Слишком много мест, откуда я уходил, — мелькнуло. — Главное — не делать этот список бесконечным».
Он опустился в люк.
Трюм встретил его тяжёлым, спёртым воздухом.
Не запахом гнили — щели под переборками всё таки тянули тонкими струйками свежий воздух, — а плотной смесью сырости, старого дерева, пота и ткани. Часть пространства между балками уже была занята: у стен стояли тюки и сундуки, сложенные штабелями, на свободных участках пола люди раскладывали свои скудные пожитки. Дальше, к носу, качались на верёвках подвесные сетки с мешками — корм, сухие грузы.
Ему досталось место ближе к средней части, у левого борта, как и сказал помощник. Узкая полоска пола между двумя тюками и железным кольцом в балке, к которому при желании можно было привязать мешок, чтобы его не разболтало.
Он положил мешок так, чтобы при необходимости можно было сесть, облокотившись на тюк. Вокруг люди делали то же самое: кто то сразу стелил под себя старую подстилку, кто то просто присаживался на узел или ящик и смотрел в доски, будто там было написано что то важное.
Постепенно трюм заполнялся голосами и шорохами.
— Первый раз по морю? — негромко спросил его сидевший неподалёку мужчина лет тридцати, с натруженными руками и лицом рыбака.
— Не совсем, — ответил Хан Ло. — Но так далеко — впервые.
— В Сияющую Гавань? — уточнил тот.
— Туда, — кивнул он.
— Правильно, — вздохнул рыбак. — Там, говорят, если кровь есть и руки прямые, можно чего то добиться. А здесь… — он махнул рукой в сторону, явно имея в виду юг целиком. — Здесь, если за тобой нет клана или ты не ученик секты — ты никто.
Сказано было без зависти — просто как факт.
«Интересно, — отметил Хан Ло, — как там говорит тот, кто живёт под четырьмя сектами сразу».
Сверху донёсся протяжный крик:
— Отшвартовываемся!
Трюм на миг словно глубже вдохнул. Над головой загремели блоки, по палубе заскрипели сапоги, канаты натянулись, из за борта гулко плеснуло — тянули якорь. Корабль дрогнул, медленно качнулся.
Кто то вцепился в ближайший тюк так, что побелели костяшки пальцев. Кто то нервно хохотнул. Хан Ло просто положил ладонь на мешок, почувствовал под пальцами знакомую шершавость грубой ткани и позволил себе на секунду закрыть глаза.
Сквозь щели между досками просочился более сырой, тяжёлый воздух. Трюм медленно наполнился новым запахом — солью и широкой водой.
«Назад дороги нет», — спокойно подумал он. И вдруг понял, что впервые за долгое время эта мысль его не пугает.
Первые часы прошли в суете.
Матросы спускались в трюм, что то проверяли, перетягивали верёвки, ругались сквозь зубы и опять уходили наверх. Несколько раз заставляли всех потесниться, освобождая проход, чтобы протащить бочку или тяжёлый ящик. Пассажиры мешались у них под ногами, но вскоре стихли, каждый занялся своим: кто то вполголоса переговаривался, кто то с закрытыми глазами прислонялся к тюку, кто то просто сидел, уткнувшись лбом в колени.
Качка была не сильной, но упрямой. Корабль мягко вздымался и опускался, иногда чуть переваливался с борта на борт. Для тех, кто не привык, даже это было испытанием: неподалёку один парень резко побледнел, схватился за живот, а вскоре его вытошнило в стоящее рядом ведро. Кто то тихо, зло выругался, кто то хмыкнул и отвернулся.
Хан Ло прислушивался к себе. Тело отзывалось на движение не особенно охотно, но и не бунтовало. Глаза не темнели, дыхание шло ровно. Небольшая слабость, как после долгого сидения без движения, но не больше.
«Травы сделали своё, — отметил он. — Самое худшее я уже пережил».
Постепенно трюм стал