Паулини принимали в самых красивых домах города. Зачастую, когда книги уже были разложены в прицепе, его приглашали на чашку кофе за празднично накрытый стол. Некоторые вдовы, наливая кофе, клали руку ему на плечо, некоторые вставали к нему настолько близко, что их бедра касались его локтей. Паулини в свою очередь лелеял надежду, что однажды его примет прекрасная молодая женщина, может, певица или пианистка, ученая или актриса, архитектор или художница, или хотя бы студентка, изучающая историю искусств или германистику, которая слышала о нем — повелителе книг, которая признается, что хотела с ним познакомиться. Он и правда начинал приобретать известность. Нельзя недооценивать прицеп, на котором теперь красовалась надпись «Магазин антикварной книги и книжный магазин Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини». Он вызывал у жителей Блазевитца и прилегающих районов чувство симпатии, порой сочувствие, даже у тех, кто никогда не задумывался о покупке книг. Некоторые советовали его знакомым, такой визит обещал, что называется, «встречу с единственным в своем роде». Об этом человеке, который жил одними книгами, — может, немного не от мира сего и непритязательном, но начитанном, как никто другой, — ходила хорошая молва.
часть 1 / глава 13
Элизабет Замтен и Марион Хэфнер, первые поздравительницы в день повторного открытия, появлялись в магазине раз или два в неделю, будто таков был уговор. Они упаковывали книги и относили их на почту, помогали раскладывать по полкам новые поступления, вытирали пыль и заваривали чай. Время от времени каждая могла рассчитывать на конверт с пятьюдесятью или ста марками, им можно было брать любую книгу и задавать Паулини столько вопросов, сколько они хотели.
Хотя то, что дон Педро называл «оборотом», стабильно повышалось от квартала к кварталу, полки магазина продолжали беспрерывно пополняться. Поскольку Паулини целыми днями ходил с книгами в руках, часто к вечеру он прочитывал книгу наполовину или полностью, притом что еще утром он ничего не слышал о ее существовании или авторе. Как читатель и букинист, он не мог показать некомпетентность перед посетителями — это было делом чести.
Его предрасположенность громко разговаривать была неуместной, в магазине это, наоборот, шло ему на пользу.
Один из первых посетителей, археолог Шеффель, прижимал к груди слегка выцветшее, но еще распознаваемого кораллово-красного цвета первое издание «Левиафана» Йозефа Рота. Шеффель всё еще пребывал в смятении, держа в руках драгоценный экземпляр, выпущенный издательством Querido в Амстердаме.
— Такой тоненький томик, — он кричал и смеялся, — а сколько значит! Только представьте — напечатать немецкую книгу в Голландии в 1940 году!
Однако Паулини знал, что первая глава была выпущена уже в 1934-м, может даже в 1933-м, тут он был не совсем уверен.
— Ах, — воскликнул Шеффель, — как интересно! Неужели он так рано начал?
— Тогда произведение называлось «Торговец кораллами», — уточнил Паулини и спросил, как правильно произносится имя главного героя, Ниссена Пиченика, — с ударением на первый или второй слог?
Заинтересовавшись диалогом, к ним подошел мужчина, который читал курс литературы в вечернем университете. При всём уважении, Рот был одержим деньгами, он вытягивал их из издательств, как пылесос. Покинь Рот Амстердам, кассы издательства были бы опустошены и для других авторов не осталось бы ровным счетом ничего — что он хотел этим сказать? Рот был самым щедрым человеком, не имея при этом ничего за душой. Гораздо интереснее, как он передал эпоху, он словно развернул подзорную трубу и рассмотрел действительность с дистанции, которая требуется легенде. Шеффель кивнул, а преподаватель университета призвал не забывать, как относились друг к другу писатели тех времен. В итоге к ним присоединилась еще одна женщина, учительница немецкого и английского в близлежащей школе святого Креста, и призналась, что сама держала в руках этот том на прошлой неделе, но так и не решилась на покупку. Теперь же ее душа спокойна. Тридцать марок — дороговато. По словам Паулини, его мать приобрела том в 1952 году уже по завышенной стоимости в девять марок.
— Вот сколько времени «Левиафан» находится под нашей защитой.
Шеффель всё еще не мог прийти в себя от того, что до сих пор упускал из виду эту инкунабулу. Но это лишний раз служит доказательством того, как слеп человек, даже когда мнит себя зрячим.
Диалоги в магазине Паулини регулярно перерастали в разговоры маленькими или большими компаниями, которые вскоре — никто уже не вспомнит, каким образом — превратились в утренние встречи по субботам. Паулини, питавший любовь не только к Лессингу, Гёльдерлину, Гёте, Шиллеру, Новалису, Клейсту, Келлеру, но и к Гуцкоу, Раабе, Уланду и Шторму, считал себя вправе проповедовать в кругу равных. Однако собственные пересказы, к которым у него был талант, редко его удовлетворяли. Но стоило одному молодому актеру внести предложение, как Паулини тут же утвердил «Дикого человека» Раабе и «Эллернклипп» Фонтане в качестве первых к прочтению текстов. Так появились субботние чтения, на которых можно было услышать что-нибудь из канона Паулини. Каждые два месяца, а иногда и чаще, собиралось около тридцати гостей, которым Элизабет и Марион подавали напитки и закуски до окончания чтения новеллы.
Колоссальный успех был палкой о двух концах: кандидатуры большинства тех, кто просил Паулини о принятии в прославленный круг, были либо отклонены, либо внесены в лист ожидания. Я был принят в этот круг лишь спустя какое-то время, да и то благодаря активному заступничеству археолога Шеффеля. Он утверждал, что я могу наизусть зачитать некоторые стихотворения Ницше, а позже попросил меня на всякий случай выучить хотя бы «Мистраль». Именно Шеффель был тем, кто продолжил развивать этот сюжет. Он предлагал лекции ученых-гуманитариев, которые были бы счастливы почитать что-нибудь из собственных рукописей или трудов в букинистическом магазине. Это происходило на нерегулярной основе в будние дни. В приглашениях, написанных от руки, Паулини вскоре начал называть вечера «Салоном Паулини», а с середины восьмидесятых переименовал салон в «Принц Фогельфрай».
часть 1 / глава 14
В магазин Паулини захаживали не только пожилые. Некоторые посетительницы ему очень даже нравились. Но дальше приятных разговоров не заходило. Он принадлежал к числу мужчин, которым недостаточно было двусмысленных намеков и которые считали невозможным ухаживать за женщиной в течение нескольких месяцев, будто такое было возможно только во времена трубадуров, Данте или Петрарки. К тому же Паулини жил с убеждением, что, не найди он подходящую женщину, ему сойдет как Элизабет, так и Марион. Вот почему он был удивлен, когда однажды Марион провела руками по просторной блузке, которую носила в последнее время поверх пояса, и продемонстрировала округлившийся живот. До родов оставалось всего два с половиной месяца. Паулини осознал — создание семьи нельзя больше откладывать в долгий ящик. Элизабет любила антиквариат и книги, у нее была красивая походка, да и вообще она красиво двигалась, а еще ладила с детьми, как никто другой. И, возможно, однажды перестанет так коротко стричь рыжевато-белые волосы. И чего он так долго сомневался?
Элизабет без промедлений согласилась встретиться. Когда она протянула руку через стол, минуя столовые приборы и бокалы, это стало тем самым знаком, которого он ждал. Он сжал ее пальцы, и Элизабет призналась, что уже полгода живет с Грэбендорфом.
— Так вы вместе, — тихо сказал Паулини. — И как, всё хорошо?
— Здесь он не нужен, а на запад не хочет. И вечно под прицелом у Штази. Для моих родителей это всё ни о чем. Мы у них живем.
Элизабет попыталась освободить руку, но Паулини держал ее так крепко, будто не хотел признавать, как рушится его счастье.
Госпожа Катэ предложила разместить объявление. Там обязательно должен присутствовать оборот «ухоженный мужчина». В ином случае фраза «Пожалуйста, присылайте письма лишь с серьезными намерениями» обернулась бы выброшенными на ветер деньгами. Размещение брачных объявлений — это вообще достойно букиниста?