— И что они просят за это?
— Ничего. Просто хотят, чтобы дело жило.
— То есть с сегодня на завтра ты можешь стать владелицей? И всё будет принадлежать тебе?
— Похоже на то. Мне нужно заглянуть к Катэ.
— А она тут при чем?
— Не будет лишним спросить у карт, тебе бы тоже не помешало.
Паулини постучал указательным пальцем по лбу, как бы предчувствуя, что обещанный в перспективе успех достанется ему дорогой ценой.
Немалое количество времени, которое он с тех пор проводил с Юлианом, изнуряло его. Он не имел ничего против, чтобы оставлять мальчика в яслях до восьми. Однако, чтобы забрать Юлиана в пять, ему нужно было закрыть магазин уже в шестнадцать сорок пять и лишить себя лучшего времени работы. Виола никогда не возвращалась раньше восьми, а то и в районе девяти, и то не всегда, он не знал, что еще делать с ребенком после того, как они поели. И почему он никогда не задумывался, что ребенок отнимает так много времени? До сих пор дети росли сами по себе — процесс, протекавший без особых усилий и затрат. Но он не мог и представить, чтобы Юлиану как-то помогала его забота. Мальчик всё время упирался, когда Норберт забирал его из яслей. Пока Виола усиленно работала в салоне по вечерам, отец и сын вели ожесточенные бои: Юлиан отказывался спать один в своей комнате и кровати. Паулини не оставалось ничего, кроме как опуститься на корточки рядом. Юлиан молча наблюдал с упреком через прутья детской кровати и не засыпал порой до тех пор, пока не появлялась любимая мама. Она же мечтала лишь об одном — взять на руки свое сокровище, так что мальчик покидал кроватку и засыпал поздно ночью в их супружеском ложе. Однажды Юлиан всё-таки заснул в присутствии отца, но его веки закрылись лишь наполовину. Сначала Паулини впал в панику и резко поднял его. Позже он так и не смог спокойно относиться ко сну сына с полубессознательным взглядом. К тому же он не мог избавиться от ощущения, что мнение Юлиана о нем было предопределено раз и навсегда. Проблесков надежды на улучшение не наблюдалось. Виола заплатила половину оставшихся у нее денег Бунтшу, остальное ушло на выплату кредита и содержание их маленькой семьи. После всех трат Паулини лишь изредка удавалось что-то добавить.
Бывали дни, когда он мог похвастаться успешными продажами, но даже так едва удавалось отложить что-то для себя. Как предпринимателю, поиск кассы медицинского страхования доставлял ему немалые трудности. Сначала они все были готовы принять его, но стоило озвучить доход — сразу отказ. Страховка нужна была на всякий случай, например от пожара, наводнения или урагана.
Даже Элизабет и Марион зарабатывали значительно больше. Но Паулини был сам себе хозяин. Он жил и торговал исключительно теми книгами, которые его интересовали, и не хотел тратить время на школьные учебники, поваренные книги, налоговые справочники и дорожные атласы. Какое ему до них дело? Он не видел никакой причины отказываться от работы.
Но даже с ним случались довольно странные ситуации. Как-то раз в среду вечером пронзительно зазвучал звонок входной двери. Паулини проигнорировал его. Но это не помогло. Если бы я был врачом, подумал он, спешил бы сейчас на экстренный вызов.
Он вышел к двум мужчинам, каждый тащил по коробке, и преградил им путь еще до того, как они успели достичь лестничной площадки перед дверью в магазин.
— Мы закрыты. Закупки лишь после предварительного осмотра, к тому же…
— Да вы хоть знаете, как долго мы ехали, откуда мы…
— Мне ужасно жаль, — прервал Паулини, — однако даже в часы работы…
Они настаивали на продаже. Они прибыли сюда ради него; увидев статью в газете, подумали, что он именно тот, кто им нужен.
— На данный момент я ничего не закупаю, — выдавил Паулини, будто признавая вину.
Наглость, какая наглость, всё, что пишут в газетах — сплошная ложь, этим можно только задницу подтереть! Неужели он так до сих пор и не понял, что мы живем в условиях рыночной экономики?
Паулини развернулся, поднялся к себе и захлопнул дверь.
Спустя какое-то время ругань на лестничной клетке стихла, как отгремевшая гроза. Но тут раздался женский голос, как сирена. Он затих так же резко, как и возник. Кто-то поднимался по лестнице. Он знал стук этих каблуков. Паулини открыл дверь.
— Иди, посмотри, что творится, посмотри! — Госпожа Катэ снова спустилась и, когда он достиг последней лестничной площадки, указала в направлении входной двери.
Хотя Паулини и различал детали, он не мог понять, что видел, будто его разум был не в состоянии собрать зрительные образы в логичное целое.
Госпожа Катэ наблюдала, как он, спускаясь ступенька за ступенькой, пытался улыбнуться. Он наклонился и поднял одну из книг, как бы пытаясь удостовериться в том, что это именно книги громоздились на пороге и лестничной клетке.
— «Преступление и наказание», — прочел он вслух.
— Зачем они их вывалили?
— Им нужны были коробки, зачем же еще! Но только не в мой мусорный контейнер. Я не намерена платить еще и за это добро!
Вероятно, Паулини ее не услышал или не желал знать, что она хотела этим сказать. Он стоял неестественно прямо и не двинулся с места, даже когда госпожа Катэ скрылась в квартире и вернулась с двумя стаканами в одной руке и бутылкой шнапса «Нордхойзер Доппелькорн» в другой. Ей с трудом удавалось удерживать оба стакана. Сначала она заполнила один и сунула его Паулини прямо под нос вместе с пустым, который держала под крутым углом. Он осторожно взял его двумя руками. Собственный стакан она наполнила лишь наполовину.
— Ну а теперь, — госпожа Катэ подняла стакан, не сводя с него глаз, — пей! — скомандовала она и ждала, пока он не сделает глоток.
Не влей она в него этот шнапс, который он выпил залпом в два глотка, никто бы и не заметил, как Паулини, хотя и на мгновение, беззвучно передернуло от страха.
часть 1 / глава 26
Даже если число посетителей сильно сократилось, те немногие, кто остался, куда более значительно отличались друг от друга, чем прежние клиенты.
— Мы хотели бы осмотреться, — поприветствовала его женщина, которой так и не удалось скрыть разницу в возрасте с рядом стоящим мужчиной, несмотря на все приложенные усилия, потраченные на уход за кожей и волосами. На локте висела сумочка. Паулини видел такую только у госпожи Катэ. Мужчина же, судя по всему, старался накинуть себе пару лет посредством старомодного жилета и уголка носового платка, как бы случайно торчавшего из нагрудного кармана.
Паулини вернулся за стол. С самого Нового года он изучал трилогию в четырех томах, из которых знал лишь первый, выпущенный некогда Густавом Кипенхойером. В последние дни он часто спрашивал себя, какая у него была бы реакция, если бы кто-нибудь обратил внимание на это издание и захотел его купить, пока он читает. К счастью, издание не было первым, но редким, особенно в таком состоянии. Однако Ханс Хенни Янн никого не интересовал.
Присутствие клиентов никогда не мешало ему при чтении. Но из-за этой пары он чувствовал обратное. Едва они заходили в ту или иную комнату, как тут же возвращались. Они внимательно осматривались, но скорее как посетители картинной галереи. Они ожидали тут произведения искусства найти? И кто дал им его адрес? Случайно проходили мимо и заметили табличку? Оценили ли они сперва общую картину, прежде чем вдаваться в подробности? Учитывая скорость, с которой они осматривали книги, можно было предположить, что ни одну книгу они так и не удосужились взять в руки. Ему сложно было представить их в качестве читателей.
— Могу я чем-нибудь помочь? — спросил он наконец, с удовольствием сделав бы шаг поближе — так хорошо от них пахло.
После небольшого замешательства, во время которого женщина оглянулась на мужчину, тот дал понять, что ничего определенного они не ищут.
— Нас интересует сама атмосфера, — объяснил он. — Одна моя давняя подруга — фотограф, весьма профессиональный. Она уже много книжных магазинов…