После обеда, закончив работу, Хана Семерова отправлялась в Нидерпойритц на трамвае или велосипеде и готовила для него «завтрак», как она это называла. Вечером они вместе возвращались в пансион. В ее комнате под крышей он рассказывал о книге, которую взял на эту ночь, почему он ее выбрал и какие пробелы в его знаниях она заполняла. Сидя за стойкой, он согревал себя мыслью, что охраняет сон Ханы. По утрам он энергично прикладывал палец ко рту, когда в районе пяти его громко приветствовала кухарка. Виола, от которой он скрывал свое счастье, видела в его трудовом энтузиазме лишь попытку побега от отцовских обязанностей.
Год, последовавший за переездом, должно быть, стал одним из самых счастливых в его жизни. Закончился он исчезновением Ханы, которая так и не вернулась после многонедельного пребывания в Словакии. Паулини отправился в Кошице, только чтобы выяснить, что ни ее адреса, ни вообще всего, о чем она ему рассказывала, не существовало в этом мире, по крайней мере в Кошице.
Впервые за долгое время он попросил отпуск. Он искал работу ночным портье в другом месте, но так и не нашел ничего подходящего.
В это тяжелое время случилось нечто, не стоящее упоминания, пустяк, с которым каждый день в той или иной форме сталкивается каждый портье.
Вскоре после полуночи в пансион вернулись два гостя, бизнесмены из Хессена и Баден-Вюртемберга, радостные, что нашли друг в друге человека, который их понимал, по-настоящему понимал. Неосведомленность в вопросах местных торговых процессов и практик была просто гротескной! «Гротескной!» — повторял один. Возможно, проскальзывали слова вроде «надбавка за работу в глуши» и «аборигены». Один использовал словосочетание «в период течки» по отношению к женщинам из Восточной Германии, что весьма впечатлило другого. Между делом они назвали номера своих комнат и пропустили мимо ушей просьбу Паулини говорить потише. Какое-то время он простоял с ключами в руках, ожидая окончания диалога. Вместо того чтобы в конце концов повернуться к нему, один из бизнесменов лишь протянул левую руку через стойку, не отрывая глаз от коллеги.
Однако Паулини уже повесил ключи на крючки и занял свое место, держа перед собой открытую книгу.
— Ууупс? — сказал тот, что вытянул руку.
— И что это было? — спросил другой.
Паулини не понял, что обращение касается его.
— Ключи, — ухмыляясь, сказал первый.
Паулини поднял голову и указал обоим на свою просьбу говорить тише — он отвечал за ночной покой гостей. Если бы они последовали его указаниям и попросили ключи от комнат должным образом, их пребыванию в пансионе ничто не помешало бы. В ином случае он будет вынужден расценить их поведение как попытку незаконного вторжения в жилище и настоятельно попросить их найти другое пристанище.
К несчастью, тот, что сказал «уупс», потребовал, чтобы Паулини немедленно выдал им ключи и извинился за наглую выходку. «Иначе надолго вы тут не задержитесь!»
Всё закончилось дракой и полицией. Паулини настоял на занесении в протокол фразы «Только те победители, что чтут храмы и богов побежденных, могут устоять перед тенью собственного триумфа [14]» в качестве показаний.
Паулини не уволили, хотя и оставили на испытательном сроке, как он понял по выговору от владелицы.
часть 1 / глава 35
Чтобы отдохнуть от ночного чтения, Паулини, переправившись на пароме, садился на скамейку под рестораном «Эрбгерихтсклаузе» — если погода позволяла, — раскидывал руки на спинке и наблюдал за рекой, которая извивалась лениво, словно миролюбивый Левиафан.
Паулини не тосковал, он ни к чему не стремился. По ночам он беспрестанно путешествовал, он был во всех уголках мира, во всех эпохах. И он выжил в своем месте, в своей эпохе. Он выжил, как человек духовный, его не сломили — он всем показал, что значило быть верным себе, а значит, и книгам. Никто не смел жаловаться в его присутствии. Кто сказал, что не придется ничем жертвовать?
Коммунистка предала его. А Запад лишил его обители для книг и семьи, надеясь искупить несправедливость коммунистов. Но разве там, наверху, не те же самые люди, что и раньше? Разве художники вели себя теперь хуже левых, западники еще хуже восточников? Неужели они так ничему и не научились?
Толковать это можно как угодно: если раньше он поворачивался спиной к государству и вел жизнь диссидента, то и сейчас был настоящим диссидентом. Разве что Запад применял теперь иные методы наказания за своенравие и независимость. Нигде не было места для принца Фогельфрай. Он всегда боролся в одиночку. Но, вопреки обстоятельствам, он вернет магазин, справится с банкротством и вдохнет в салон новую жизнь — говорил он себе раз за разом, — совершенно новую.
Если его что и волновало, так это Юлиан. Он не мог дождаться, когда снова увидит мальчика. Но как только Юлиан вылезал из Виолиного «опеля кадет» со своими пожитками, он не знал, что с ним делать. Если говорить начистоту — мальчик ему мешал. К тому же он боролся с бескультурьем Юлиана, боролся с локтями на столе, с торопливым хлебанием и чавканьем, с которыми Юлиан поглощал кукурузные хлопья. Когда он передавал ему кусок хлеба или соль, казалось, мальчик вырывал их из рук. Он говорил с набитым ртом, а когда чего-то не понимал, переспрашивал не «Что, прости?», а просто «Чего?». Да, именно небрежное употребление слов Юлианом ранило Паулини, заставляло страдать и делало беспомощным. Он не мог критиковать его за каждое действие или бездействие. Но и терпеть это всё было выше его сил, противоречило его убеждениям.
— У меня он ест абсолютно нормально, — бросала в ответ Виола.
Но потом случилось что-то вроде чуда. Элизабет Замтен вернулась из Берлина. Она ушла от Ильи Грэбендорфа, а вскоре бросила и учебу. Берлин был не для нее.
Когда Юлиан ночевал у отца, она играла с ним, готовила для обоих Паулини и оставалась с мальчиком, когда у Паулини была смена. По утрам отводила ребенка в школу. Элизабет удавалось каким-то волшебным образом занимать Юлиана так, что вскоре он с особым энтузиазмом брался за любое дело — будь то помощь по дому, готовка, работа в саду или поход за покупками. Но прежде всего она выгоняла отца и сына по выходным из дома — либо в Саксонскую Швейцарию, либо, когда выпадал снег, на лыжную прогулку в Альтенберг или Циннвальд. Паулини не понимал, почему сам не додумался до этого. Вскоре Юлиан привязался к Элизабет сильнее, чем к кому-либо другому.
Паулини пытался взаимодействовать с ним, следуя ее примеру. Ему потребовалось произнести вслух одну лишь просьбу под видом игры, чтобы понять, что его выдает голос. Это как с учителями. Или с лирикой. У человека либо есть голос, и тогда не задумываешься, о чем они говорят. Либо его нет, и тогда не поможет ни одна самая умная мысль.
Когда Элизабет уходила, Паулини замечал в сыне собственную неуверенность, даже страх, который он сам испытывал к отцу. Он был благодарен Элизабет, он восхищался ею, но его снедала ревность.
Нет, сказал Паулини во время вылазки в кафе «Тоскана» с Юлианом, он не искал себе женщину. Два раза он доверился женщинам. Они лишь поглумились над его любовью. Однажды он расскажет ему об этом. После «Тосканы» они словно ненароком оказались на Брукнерштрассе. «Вилла Катэ» была закрыта строительными ограждениями. Однако с края, где ограждения не были скреплены, их можно было с легкостью раздвинуть.
— Когда-то это был наш дом, — сказал Паулини. — Там, под крышей, ты научился ползать и бегать.
Паулини подсчитал. Вот уже семь лет он не появлялся на Брукнерштрассе. Ему не раз приходилось выслушивать, что с «Виллы Катэ» он выселился совершенно напрасно. Но теперь, видя, как из водосточного желоба прорастала трава и мелкая поросль, как всё это пробивалось через черепицу у дымовой трубы, как будто дом хотел набросить камуфляж, его переполняло злорадство, душила ярость, он испытывал удовлетворение и бессильную тоску. Все стекла второго этажа были разбиты, а окна первого заколочены фанерными щитами. Кроме того, дом, должно быть, горел, в двух местах над верхними окнами виднелись следы копоти. Даже каштан во дворе протягивал ветку над углом крыши, а другой царапал стену.