Ливняк подался вперед и подлил мне чая.
— Вы можете быть благодарны Паулини, но сути дела это не меняет.
— Господин Паулини не был плохим человеком.
— Плохой человек, какой он?
— Чтобы выяснить, что хорошо, а что плохо… потребуется вся жизнь. Но выясним ли мы это?
— Вы поэтому воздерживаетесь от суждений? А что насчет ваших отношений с Лизой?
— Если господин Паулини и смог кого-то полюбить, так это Элизу. — Ливняк сделал паузу. — Вопрос лишь в том, знал ли он об этом сам и признался ли себе в этом.
— Своего сына он не любил?
— Ради Юлиана он был готов на всё, но вот любил ли он его, я не знаю.
— Только не говорите, что поверили в версию о трагическом инциденте?
Ливняк на мгновение опустил уголки губ.
— Кому это может быть известно? Лишь тому, кто был там.
— И? — напирала я.
— На мой взгляд, это, вероятно, был не несчастный случай.
— Почему не Паулини? Объясните мне! Любовь — не оправдание!
— Вы считаете, что увлечь кого-то за собой в могилу — это любовь? Нет, это нечто иное.
— Может, Лиза хотела уйти от него? К «нарушителю супружеской верности», как вы его называете? Если смотреть со стороны, объективно, всё сводится именно к этому.
Ливняк пожал плечами.
— Лиза не бросила господина Паулини. Она и подарок-то не открыла. И к вашему подопечному не ушла, так ведь?
— Может, Паулини умолчал о подарке? Чем еще это могло быть? Самоубийством? Совместным самоубийством?
— Поймите, я знаю господина Паулини и Элизу с тех пор, как мы здесь оказались… Я знал господина Паулини и Элизу.
— Поэтому я вас и спрашиваю! Это самое худшее. Вам кажется, что вы знаете человека, безоговорочно доверяете ему, а потом оказывается, что это всего лишь иллюзия. И с Паулини то же самое.
— Мы много спорили. Иногда он отпускал глупые шутки, действительно глупые. Но каждый раз господин Паулини догонял меня и просил остаться. В конце концов, кто-то должен выполнять работу.
— Вы недооцениваете Паулини. Это опасно. И поверьте, меня никто не присылал. И уж точно не Шультце.
— Чего вы хотите? Я не могу разгадать вашу загадку. Я работал здесь почти задаром. И раз уж на то пошло, господин Паулини не был тем, кто изобрел понятие работы. Может, раньше он был другим. Но не с тех пор, как я здесь работаю. Когда я приходил по утрам, он сидел за компьютером, когда уходил по вечерам, он всё так же сидел за ним. Ни о каких книгах или бизнесе речи не шло. Я приносил компьютер Фадилы, чтобы обрабатывать заказы. Конечно же, он важничал. Кому больше нечем заняться, тот начинает важничать.
Я сказала, что отрицать в Паулини читателя, знатока, того, кто посвятил жизнь литературе, значило бы вынести несправедливое суждение о нем и преуменьшить зловещий поворот в его судьбе.
— Это было падение с высоты. Она-то меня и пугает.
— Вы спросили меня, я отвечаю. Здесь мы все полагаемся друг на друга. Я часто пытался заговорить с ним о книгах…
— И?
— Иногда он спрашивал, знаю ли я те или иные книги. Это напоминало ему… Я даже не знаю, какие он любил или ненавидел. А вы знаете?
— Немецких авторов, судя по всему. Даже я могу вам перечислить некоторых. Но прежде всего я знаю, что Паулини радикализировался, что он…
— Только не это слово, пожалуйста! — оборвал Ливняк. — Вы редактор, прошу вас!
— Вы читали некрологи! Самые близкие друзья не хотели иметь с ним ничего общего! Понятно, что вы благодарны ему. Но такой, как Паулини, работал и против вас, и против вашей жены! Как вы этого не видите!
Мы ходили по кругу.
— Господин Паулини сказал мне: Юсо, если я умру, ты продолжишь дело. Дорогой господин Паулини, сказал я, не забывайте, пожалуйста, я старше вас на два года. Я всегда напоминал ему, что я старше.
— И?
— Я ответил, что считаю своим долгом защищать книги. В Сараево мне это не удалось и дома, в Ливно, тоже. В других местах отказывали либо мне, либо Фадиле. Теперь моя библиотека здесь.
— Насколько мне известно, ваш господин Паулини выставил магазин на продажу, он для него больше ничего не значил, он хотел делать, действовать!
— Книги никому не нужны, долги тоже. Долгов становилось с каждым годом всё больше.
— Вы выплачиваете его долги?
— Иначе бы я здесь не сидел. Мы живем на деньги Фадилы. Чай нам высылают друзья из Гамбурга.
— Что Паулини имел в виду, когда говорил о «деле» и «действии»?
— Господин Паулини много говорил. Он очень много говорил и всегда громко, что вам, вероятно, известно. Мог ли он что-то совершить или затеять с Юлианом и теми, кто иногда тут собирался? Вполне. Он слишком быстро распродавал дорогие книги, а значит, слишком дешево. Это может что-то значить, но не обязательно.
— Утверждаете ли вы в таком случае, что это Лиза убила его? Столкнула чудовище в пропасть, а он потянул ее за собой? Принесла себя в жертву, освободив от него мир? Остается только это, если исключить несчастный случай и версию с Паулини.
Ливняк покачал головой. Он улыбался.
— Она боролась за него.
— Как прикажете это понимать?
— Она пыталась помирить их, господина Паулини с вашим подопечным, примирить их миры. Она обоим задавала жару, раз за разом.
— Просто скажите мне, дорогой господин Ливняк, что, по вашему мнению, произошло! И еще раз: меня никто не присылал!
Весьма вероятно, что Ливняк почувствовал мой страх, отчаянное ожидание, с которым я задавала вопросы.
— Порой различия можно описать весьма просто. Вы не знаете, что хотите узнать. Или скрываете от меня, что, к сожалению, является одним и тем же. Я же, напротив, знаю, чего знать не хочу.
— И вы знаете…
— Что и вам следует знать. Помимо тех вариантов, о которых вы меня спрашиваете, существуют и другие.
Ливняк протянул руку к чашке и сделал глоток, закрыв на мгновение глаза.
— Ваш чай остынет.
— Вы имеете в виду Юлиана? Из ревности? Кто-то из его праворадикальных товарищей?
— Тут я вам помочь не могу, да и откуда бы мне знать.
— Неужели вы подозреваете невиновных, чтобы прикрыть этот сброд? — набросилась я.
— Вы здесь гость. Или вы тоже хотите сообщить мне, что гость тут я, как это внезапно пришло на ум вашему подопечному?
Мне казалось, будто мы впервые посмотрели друг другу в глаза.
— Фадила предупреждала меня. Она сказала, чтобы я держал рот на замке, если об этом зайдет речь. При любых обстоятельствах держать рот на замке. Никаких подозрений. Но порой вещи просто случаются, что не делает их ни лучше, ни хуже, вне зависимости от того, знаем ли мы мотив. Я так и не смог понять, каким должен был быть мотив бомбардировать нас из пушек, расстреливать из снайперских винтовок и калечить. В нашем мире стало слишком сложно находить причину для следствия. У него, несомненно, есть алиби, у вашего подопечного. Он неглупый человек. У праведного человека с безупречной репутацией всегда есть алиби. В те дни ваш подопечный, несомненно, путешествовал по каким-то другим местам, Саксонская Швейцария велика. Может, здесь он тоже оказался случайно.
Казалось, будто помещение поглотило последнюю фразу, настолько тихо вдруг стало. Даже снаружи не проникало ни звука.
— Ваш подопечный ясно дал мне понять, что я и представить не могу, насколько падки здесь некоторые люди до подозрений. Ваш подопечный сказал, что в случае, если я его подозреваю, он начнет подозревать меня. Вы поймете, как неприятно мне было это слышать. Особенно больно мне было за Фадилу. Мы планируем остаться. Во всяком случае, таковы были наши планы. Можно ли считать мир человечным, если в нем нет места для слабовидящих и робких людей, что предпочитают осмыслять этот мир, а не завоевывать его? Где таким людям, как мы, найти пристанище?
— Я не могу в это поверить. — Хотя точнее было бы сказать — мне нельзя в это верить.
— По словам вашего подопечного, одной лишь щепотки подозрения будет достаточно, — Ливняк сделал вид, что кончиками пальцев просыпает соль, — одной лишь щепотки, а уж я-то знаю, что такое щепотка, щепотка подозрения страшным образом приправляет общественные настроения — вот что сказал ваш подопечный.