— Я лучше схожу за своей порцией, — улыбнулась я, чувствуя смущение.
Обычно заботу проявляю я, поэтому, когда заботу проявили ко мне, я вдруг расстерялась!
Закончив с обедом, я размяла плечи и снова принялась массировать ногу. Мягко, с осторожностью, я вновь принялась массажировать ногу — пальцы, скользили по коже, возвращая ей ощущение жизни.
— И как ты видишь, чтобы мы танцевали? — с легкой иронией спросил генерал, его голос — глубокий, чуть хрипловатый, как будто он сам не до конца уверен в своих силах. В его глазах — искра сомнения, и я знала, что он чувствует то же, что и я: страх перед новой попыткой, перед возможностью снова потерять равновесие, — перед чем-то, что кажется невозможным.
— Ты опираешься мне на плечи, — начала я, мягко, чтобы не напугать, — и мы медленно, словно две улитки, начинаем двигаться. Я хочу, чтобы ты понял: мы не спешим, сегодня — просто эксперимент. Мы танцуем рядом со столом, чтобы ты мог за него схватиться если что.
Генерал смотрел на меня с легкой настороженностью, его лицо было сосредоточенным, чуть напряженным, словно он боролся со своими сомнениями.
— Мне кажется, это очень глупая затея, — произнес он со скепсисом, голос его звучал как вызов, в нем — и страх, и желание доказать себе, что он может.
Я улыбнулась, и в моих глазах зажглась искра уверенности.
— А мне кажется, что танцы — отличный способ давать нагрузку на ногу, — ответила я, протягивая ему руку.
Аврелиан посмотрел на мою руку, с легким вопросом в глазах, а затем взял трость и медленно встал. Его движения были плавными, будто он боялся нарушить что-то важное, что-то очень хрупкое.
— Идем к столу, — пригласила я, поглядывая на люстру, которая мягко освещала комнату золотистым светом. — Так, прислоняем трость к столу и опираемся на меня. Нет, не так. Именно опираемся на плечи!
Я почувствовала, как тяжелые руки легли мне на плечи — словно груз, который нужно нести с осторожностью, чтобы не сломать. Внутри заиграли смешанные чувства: и ответственность, и теплота, и легкое волнение.
— Шаг вперед у тебя, шаг назад у меня с левой ноги… — произнесла я, глядя на наши ноги. Я медленно шагнула, чувствуя, как тяжесть вдавила меня в пол. Генерал оторвал ногу от пола и с усилием шагнул на меня.
— Отлично! — улыбнулась я, ощущая, что внутри что-то сжимается и разжимается одновременно. — Чувствуешь? Тяжело, да? Но ничего — прорвемся! Теперь приставляем вторую ногу…
— Прорвемся! — Теперь приставляем вторую ногу…
Когда его вес полностью перенесся на больную ногу, я словно ощутила, как он вкладывает в это все свои силы, всю свою волю. Его руки, тяжелые и уверенные, сжали мои плечи чуть сильнее. Он не хотел причинять мне боль, а я не хотела ее показывать.
— Ничего, ничего, — шептала я. — Теперь шаг назад…
Мы сделали три движения, и тут я почувствовала, как он теряет равновесие….
Глава 43
Внезапно!
Мощное тело накренилось, и я почувствовала, как напряжение в воздухе нарастает. Я подхватила генерала, пытаясь удержать.
Внезапно, словно разряд молнии в тишине, он резко уперся рукой в стол, а свободной рукой прижал меня к себе. Его дыхание стало тяжелым, горячим, и я почувствовала выдох — теплый, влажный — на своей шее.
— Почти, — прошептала я, чувствуя его страх и усталость. — Почти получилось. Тяжело?
Голос генерала прозвучал чуть хрипло, словно он боролся с эмоциями, с болью и с собой.
— Да, — сглотнул он, и я заметила, как его рука чуть дрогнула, когда он попытался оторвать ладонь от столешницы.
— Ну, на сегодня танцев пока достаточно, — сказала я мягко, чувствуя, как сердце бьется в груди, — каждый день будем добавлять по одному шагу.
Я потянулась за тростью, чтобы передать ее генералу, но в этот момент наши взгляды пересеклись. И вдруг — эта мгновенная, незримая искра, что будто пробежала по коже. Сердце забилось гулко, сильнее, чем обычно. Я почувствовала, как мороз пробежал по спине. Я почувствовала в этом что-то тайное, почти запретное.
Я знала, что иногда забота умеет творить чудеса. Но у заботы были и острые грани.
Иногда капелька заботы и участия способны были найти в душе человека неожиданный отклик. Особенно, если раньше он был ее лишен. Как сиделка, я знала, что пациенты быстро привязывались к тем, кто начинал о них заботиться. Для сиделки это всего лишь работа быть безгранично доброй, милосердной и поддерживающей. Но пациенты быстро переставали чувствовать эту грань. И начинали отвечать настоящими чувствами.
Но вот что самое страшное. Я впервые внутренне нарушила кодекс, чувствуя к пациенту то, чего чувствовать не должна. Это было больше, чем милосердие и желание помочь. И это чувство меня пугало.
Я думала, как сказать ему мягко о том, что мы не должны так сильно сближаться, что это неправильно…
«Это я во всем виновата. Это я дала ему повод!», — мысленно уколола себя. — 'Я его поцеловала. Этого оказалось достаточно, чтобы он стал проявлять ко мне чувства, которых между сиделкой и пациентом быть не должно.
Я высвободилась, вежливо улыбаясь.
— У вас получается! — заметила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще.
Время словно остановилось, и только дыхание, тепло его тела и тихий шепот моих волнений создавали вокруг нас невидимый кокон. Я чувствовала его тепло, его дыхание — и в этой мгновенной тишине казалось, что никто и ничто не может помешать нам.
Однажды я унесу этот момент в своем сердце, навсегда покидая этот дом, чтобы помочь кому-то еще. И к тому моменту, я надеюсь, у Аврелиана все будет хорошо.
Но вдруг, словно взрыв, дверь распахнулась с неожиданной силой. В комнату вошла Элеонора. Ее фигура — изящная, сдержанная, в элегантном платье, — словно сразу же разрезала пространство между нами. Ее глаза, яркие и острые, мгновенно зажглись удивлением, трепетом, а может, и легким шоком.
Глава 44
А что это вы тут делаете?
«А че это вы тут делаете?», — гнусаво, подражая герою какого-то забытого фильма, спросил мой внутренний голос.
Я почувствовала, как сердце сжалось в груди, словно кто-то затянул тугую петлю.
Внутренне я зажмурилась — не потому, что боялась, а потому, что вся моя душа напряглась, словно натянутая струна.
Взгляд Элеоноры остановился на нас, и я заметила, как ее глаза мельком скользнули по моему лицу, по переметнулись на генерала.
В её взгляде — смесь удивления и внутреннего смятения. Казалось, она хочет сказать что-то, но