Разочарованно вздыхаю, выключаю кран и выхожу из душа.
Нет, не понравится. Потому что Леша обязательно с кем-нибудь подерётся, разобьёт окно, нахамит учительнице по английскому… Как обычно, в общем.
— Свет, может, я уже к себе поеду? — спрашивает мама, когда я вхожу на кухню и ставлю вариться кофе на плиту. Лешка уже позавтракал и ушел в свою комнату. — Или я тебе еще нужна?
— Мам, ну побудь хотя бы до первого сентября.
— А няня когда появится?
— Через несколько дней.
— А зачем я тут, если будет няня?
— Няню нужно ввести в курс дела.
— Зачем вообще Леше няня? — мама упирает руки в бока. — Только зря деньги транжиришь. Школа в десяти минутах пешком, Лешка абсолютно самостоятельный. Он летом сам себе готовил есть, пока я в огороде работала.
— Это не просто няня, а няня-гувернантка. Она будет делать с Лешей уроки. Без гувернантки он целыми днями будет играть в приставку и болтаться по улице. А так хоть какая-то дисциплина, пока я на работе.
Мама скептически морщит лицо.
— Так забери у него приставку, делов-то. Я вообще не понимаю, зачем ты ее купила.
Снимаю турку с плиты и наливаю кофе в кружку.
— Если я заберу у Леши приставку, то он пойдёт играть в нее домой к друзьям.
— И ты думаешь, он будет слушаться какую-то гувернантку? Он учителей в школе не слушается, мне огрызается, а какую-то гувернантку будет слушать?
Мама наступила на больную мозоль.
— Надо, чтобы за Лешей кто-то присматривал, пока я на работе. Ты не хочешь переезжать в Москву, значит, будет гувернантка.
— Как хочешь, — машет рукой. — У тебя сейчас денег много.
— Да при чем тут деньги? — злюсь. — Весь прошлый учебный год Леша садился делать уроки в девять вечера, когда я возвращалась с работы и спрашивала про них. Он приходил из школы и делал что угодно, но только не уроки. Надо, чтобы кто-то с ним находился и контролировал это.
— Просто будет ли он ее слушаться?
— Я не знаю, мама, посмотрим, — устало произношу.
— Я бы переехала в Москву, чтобы тебе помогать, но на кого я оставлю дом, огород и кур?
— Куры — это, конечно, очень важно! — язвлю.
Я из очень маленького провинциального городка с населением сорок тысяч человек. До Москвы ехать полтора суток на поезде. В моей жизни все было слишком прозаично. Первая любовь в 17 лет с самым красивым парнем школы. Он прогуливал уроки, курил за гаражами, отвешивал щелбаны мальчикам из классов младше и почему-то считался крутым.
После школы я поступила в институт в столице нашей области на факультет журналистики, а Антон никуда не поступил и планировал идти в армию. Я собиралась его ждать. В конце сентября в день моего совершеннолетия Антон лишил меня невинности, а через три недели тест на беременность показал две полоски.
К этому ни была готова ни я, ни он. Первое, что мне сказал Антон: «Иди делай аборт».
И я пошла. Тряслась от страха, грызла ногти и без конца плакала. А врачом-гинекологом оказалась мамина знакомая. Услышав от меня, что я хочу прервать беременность, она тут же схватила телефон и позвонила моей маме. В мгновение ока прилетела родительница, схватила меня за шкирку и потащила домой. Там она сначала надавала мне подзатыльников, а потом весь вечер жалела и утешала, пока я рыдала.
Следующим утром мама пошла на разборки к родителям Антона. После долгих скандалов и переговоров было решено, что мы с Антоном должны пожениться. Я была не против, потому что Антона искренне любила. А вот он жениться на мне не хотел, но родители заставили. Мы расписались и ровно через неделю Антон ушел в армию.
Беременность была тяжёлой, в институте пришлось перевестись на заочное отделение. Антон звонил мне из армии, интересовался моим самочувствием. Иногда даже говорил, что любит меня. Это немного придавало сил. Я родила Лешу семимесячным, нас долго не выписывали. А когда выписали, я познала все тяготы молодой матери с орущим ребенком. Я жила у своей мамы, хотя на так называемую «свадьбу» родители Антона подарили нам маленький домик, оставшийся после его бабушки.
Когда Антон вернулся из армии, мы стали жить в этом доме. Жили плохо. Бывшего мужа раздражал плач ребенка, он совершенно мне не помогал и постоянно пропадал у друзей. На мои претензии отмахивался. Толком Антон нигде не работал. Деньги нам давали моя мама и его родители. Да и деньгами эти крохи сложно назвать. Я даже подгузники не могла купить Леше.
Когда сыну исполнилось два года, я отдала его в ясли и пошла работать. О том, чтобы устроиться куда-то по специальности журналистом, и речи не могло быть. Я крупно ошиблась с профессией. Не было в нашем городе никакой журналистики. Одна мелкая газета не в счет. Поэтому работала я где придется: кассиром в супермаркете, санитаркой в больнице, нянечкой в Лешкином саду. Потом повезло устроиться в городскую библиотеку. Мое журналистское образование прокатило за филологическое.
Жизнь с Антоном становилась все хуже и хуже. Работал он через пень колоду, денег от него было не добиться. Постоянно шлялся по друзьям, не приходил ночевать домой или приходил пьяным. Когда я начинала ругаться, Антон поднимал на меня руку.
Несколько раз я уходила от него к маме. Тогда Антон резко исправлялся, тут же находил какую-то работу, бросал пить. Клялся и божился, что это больше никогда не повторится. Сначала я верила, хотела дать ему шанс. Потом верить перестала и возвращалась только из-за ребенка. Леша очень любил Антона, хотел быть с папой. Любви к бывшему мужу у меня больше никакой не было. Только отвращение.
А потом я поняла, что не могу жить с Антоном даже ради ребенка. Не могу и все. Лучше смерть, чем такая жизнь. Я в десятый раз ушла от него, но впервые подала на развод официально. Напоследок Антон наговорил мне каких-то гадостей, предрёк, что я приползу к нему на коленях и все в таком духе. Общаться с Лешей он желанием не горел. Сын плакал, что папа к нему не приезжает, но даже видя слезы ребенка, я не могла снова вернуться к Антону.
Моей зарплаты библиотекаря и маминой повара в медучилище нам едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Алименты Антон не платил. Хотя я уже привыкла считать каждую