От возмущения я так и застыла с раскрытым ртом.
— Срамница! Не нужны мне твои греховные побрякушки. — Я уже потеряла надежду, что смогу уговорить старуху подвезти меня, и даже ужаснулась, представив, как мне придется выбираться из этого заколдованного парка пешком, когда меня неожиданно пригласили сесть в телегу. Я так обрадовалась, что даже следующие слова старушки меня не озадачили. — Мы в обитель Благочестия едем. Внучку гулящую хочу там пристроить. И тебя туда же отвезу.
И мы поехали. Очень медленно, с сильной тряской. Но я сидела, забившись в уголок телеги, и не смела возмущаться. Должна же была эта дорога когда-нибудь закончиться? Но мы ехали и ехали. Так долго, что даже тело мое затекло и промерзло до костей. И из-за тяжёлых туч тьма стояла такая, что я не видела даже своих рук.
— Лэла, — представилась, утерев нос, сидящая рядом со мной девчушка.
— Алиса, — озвучила я и свое имя.
— Лиса? — Переспросила она меня.
— А-ли-са, — произнесла я по слогам.
— Сложное имя, — удивляя меня, заметила моя соседка по телеге. И шепотом спросила. — Ты и вправду с аристократами грешила?
Я смогла лишь пожать плечами, как объяснить человеку, что у меня вполне обычное имя? А насчет аристократов я не знала, что и говорить. Хотя будет прикольно рассказать Алексу, что его приняли за аристократа только по моему внешнему виду. Ни с кем, кроме него я не грешила, хоть мы и расстались месяц назад. Но мы еще обязательно сойдемся, я уже согласна была поддаться на его уговоры и принять предложение выйти за него замуж
Больше с девчонкой нам было не о чем говорить и, чтоб хоть немного согреться, мы прижались друг к другу и, уже не обращая внимание на тряску, заснули.
Но, когда старушка грубо нас растолкала, встать я сразу не смогла от боли во всех косточках.
— Ух! У меня даже мягкая точка синей будет. — Очень тихо пробурчала я. Но Лэла услышала и рассмеялась.
— Срамницы! Вы ещё смеете хохотать. Бога гневите! Помните о своем грехе.
Старушка уже стояла на земле и возле нее находились две женщины в длинных темных платьях и плотно завязанных платках. Они указали мне и Лэле, куда нам стоит идти.
Старушка напоследок удивила меня, обняв свою внучку. Она утирла слезы, расставаясь с девочкой, которую сама же сдала в Обитель. А потом старушка даже меня погладила по голове со словами:
— Бог с тобой, дитя неразумное.
А дальше за нами захлопнулись высокие деревянные ворота.
Вообще-то, хоть мама и брат всегда и говорили, что я глупая, но даже для меня было очевидно, что я попала в совсем странное место. И я сейчас не только об этой странной обители Благочестия говорю. Здесь, кажется, весь мир был ненормальным.
Не могла я в своем родном городе блуждать по парку несколько часов, не наткнувшись ни на одного человека, скамейку или, хотя бы брошенный мусор. И еще для начала сентября здесь было слишком холодно.
И люди здесь были странные, слишком суровые, не приветливые. Запахи, звуки — все не привычное. В общем, мир ненормальный, другой, чужой, не мой. А я сегодня ничего крепче кефира не пила. Могли мне что-нибудь в садике воспитатели в компот подсыпать? Вряд ли…
Но я сегодня очень устала и на анализ происшедшего была неспособна. Поэтому просто уснула с Лэлой в выделенной нам комнатке, прямо на брошенную на пол солому, прикрытую чем-то грубым и колючим
— Обычная циновка. — Проговорила Лэла. — Засыпай и не мешай мне отдохнуть. Завтра работать с раннего утра поднимут.
2. В Обители Благочестия
А рано утром, когда ещё не рассвело, я убедилась в том, что я далеко не такая глупая, как обо мне думали мама и мой старший брат.
Нас с Лэлой грубо подняли с пола. И чуть ли не в лица нам побросали широкие платья из материала больше напоминающего мешковину. Когда мы их натянули прямо на нашу одежду, монахиня, которая стояла к нам спиной, развернулась и посмотрела на нас.
— Вы сейчас надели рясы. Позже вам сошьют и выдадут подрясники, тогда вы избавитесь от своей мирской одежды. — Сурово начала она.
Потом она попросила наклониться Лэлу и одела ей на голову маленькую плоскую и круглую шапочку. Она закрывала девчонке макушку головы от середины лба до затылка.
— Это тафья, — мне монахиня ее одевать не стала, а только вложила в мою руку. — Надевая эту шапочку следите, чтобы она закрывала ровно середину лба.
Потом она развернула большие серые платки. Один передала Лэле, а второй одела на меня. Она показала, как, держа его весу, сложить платок треугольником по диагонали. Накинуть его на верх головы и застегнуть под подбородком специальной булавкой. Не знаю, как я выглядела в широкой рясе шапочке и платке, закрывающим даже тело до самого пояса, но чувствовала я себя монашкой. Окинув нас довольным взглядом и напомнив, что волосы необходимо закрывать полностью, до единой волосинки, она велела следовать за собой.
И повела нас молиться в Храм. Я по дороге чуть несколько раз не упала из-за заплетающегося в ногах подола рясы.
Храм Единого Бога находился в отдельном строении. Это было огромное просторное помещение, где необходимо была все время молитвы стоять или сидеть, опустившись на колени. Я решила все время молитвы провести стоя, но вскоре, почувствовав усталость, опустилась на колени. Тем более пол здесь был чистый, из гладких деревянных досок.
Молитвы поочередно читали монахини. Они обращались к Богу за помощью лично для себя, своих родственников, страны, бедных и обездоленных…
А у меня от долгого сидения на коленях в холодном помещении уже все тело била дрожь. И ноги сковало судорогой, когда нам, наконец, позволили закончить молитву.
Двор монастыря был совсем не современный, без асфальта и без освещения. Где-то на краю сознания у меня мелькнула мысль, что это может быт подстроенный розыгрыш. Но здесь кругом было слишком много навоза и куриного помета. Такими реалистичными розыгрыши никто не делает, по-моему.
Потом нас отвели в полуподвальное помещение с очень низким потолком и, толкнув в плечо, заставили сесть за длинные деревянные столы. И были они какими-то липкими, сальными. И прямо на этот стол бросили по кусочку