Арина Арская
Босс и мать-одиночка в разводе
1
— Будешь сегодня моей новой бабой на вечер, — заявляет Герман Иванович, не отрывая взгляда от монитора ноутбука. Щёлкает по клавиатуре указательным пальцем и поправляет очки на носу, прищурившись. — Свободна.
Свет от экрана выхватывает в полумраке кабинета высокие, резкие скулы и аккуратную, коротко подстриженную седеющую бороду. Тёмные брови сердито нахмурены.
В воздухе висит терпкий, дорогой аромат его парфюма с нотами кожи и дерева.
Его строгие глаза, скользнув по мне поверх стёкол очков, тут же вернулись к экрану, и этого мимолётного взгляда хватило, чтобы по спине пробежали мурашки.
— Что? — хрипло переспрашиваю я.
В кабинете Германа Ивановича становится сразу жарко. Под тонкой синтетической блузкой проступают крошечные капельки пота. Слабость, ватная и предательская, охватывает ноги, и я боюсь, что не смогу встать с этого жёсткого стула.
Пришла в кабинет генерального с ожиданием того, что меня уволят, а тут…
Будешь моей новой бабой?
Кожаное кресло поскрипывает под Германом Ивановичем, когда он с недовольным вздохом откидывается назад и разворачивается вместе с креслом в мою сторону.
Широкие плечи наполняют собой пространство кресла, а толстая шея плотно обтянута воротничком безупречно белой рубашки. Он не просто сидит — он заполняет собой весь кабинет, давит своей мужской силой, и кажется, будто воздух становится гуще и тяжелее от его вдохов и выдохов.
— Мне нужна баба на этот вечер, — говорит он низким, густым баритоном, который исходит из самой глубины его груди. — Что тут непонятного? Ты подходишь.
Его большая, тяжёлая ладонь с короткими толстыми пальцами лежит на столе, и я невольно представляю, как легко такая рука может сжать мою шею и задушить.
Как курицу.
— Ясно, — Герман Иванович прищуривается, — ты ничего не поняла.
— Да, ничегошеньки…
— Премия нужна? — не моргает и снимает с носа очки с тихим металлическим щелчком дужек.
Нашему Герману Ивановичу пятьдесят лет. Суровый и мрачный мужик, который на планерках может матом покрыть, а однажды в рожу дал начальнику отдела логистики.
Я работаю в отделе продаж одним из аналитиков. Это только звучит красиво, но работа моя однообразная, скучная и незаметная.
Я подвожу итоги месяца и оформляю их в красивые отчёты с графиками роста и падения.
Зарплата тоже не радует. Её с трудом хватает на съёмную квартиру, на еду для капризной старой собаки и на младшего сына, которому двенадцать.
Старший сын помогает, но у него появилась девушка, и ему бы сейчас тратиться на свою красавицу, а не на неудачницу-мать, которая безуспешно пытается выбить алименты у бывшего мужа.
А дочка учится в универе на втором курсе и сама едва выживает на стипендию.
— Конечно, тебе нужна премия, — отвечает за меня Герман Иванович. — Ты же разведёнка…
— Простите, но…
— Один вечер за три зарплаты, — строго перебивает меня Герман Иванович.
Я замолкаю.
Три зарплаты!
Я смогу Людке отдать долги, обновить зимнюю одежду для сына и себе новые сапоги купить.
Но я… я же приличная женщина!
В сорок пять лет не соглашаются за три зарплаты провести вечер с мрачным начальником, который может взять и… изнасиловать!
Я краснею.
Герман Иванович вскидывает бровь.
— Сегодня меня ждёт семейный ужин, — он щурится, — и я должен быть с женщиной. И это будешь ты.
Я краснею пуще прежнего.
О, господи, генеральный директор влюбился в меня и, наконец, он решился вот таким образом признаться?
Он человек сложный, властный и даже немножко самодур, и поэтому он не умеет вести себя с женщинами…
Ведь никто не поверит.
— Почему я? — я всё же решаю уточнить и подталкиваю мрачного босса к признанию того, что он давно одержим мной и что…
— В тебе нет ни красоты, ни молодости, ни выгоды. С тобой можно быть только по великой любви, а это точно выбесит мою бывшую жену, а мне нравится, когда она злится.
Я аж открываю рот.
Все мои романтические сокрытые иллюзии разбиваются вдребезги о его ледяной, циничный расчёт.
— Я… не понимаю, — выдавливаю я, и голос мой звучит хрипло и чуждо. — Если вы хотите вернуть жену, то стоит поступать иначе…
— Я не спрашивал твоего совета, — он откладывает очки в сторону и нависает над столом, сцепляя свои мощные ладони. Его взгляд буравит меня, лишая последних сил. — Мне нужна не красотка, которую она сочтет моей минутной слабостью. Мне нужна… ты. Скромная, серая, невзрачная. Та, с которой не поспоришь. Выбор, который будет бесить её своей необъяснимостью. Значит, по великой любви. Или по великому помешательству. Признай, женщин такое невероятно бесит.
Он говорит это с такой убийственной, холодной логикой, что мне становится не жарко, а леденяще холодно. Мурашки бегут уже не только по спине, но и по рукам.
Так, насиловать меня никто не собирается, потому что я “серая и невзрачная”.
Обидно! Чёрт возьми, как обидно осознавать, что ты не представляешь никакого интереса для мужчины, потому что ты “немолодая, некрасивая и невыгодная”.
— Согласись, — Герман Иванович скалит зубы, и в уголках его глаз собираются тонкие морщинки, — выгодная сделка. Три зарплаты и лобстеры.
— Чего? — охаю я.
— Ты же в жизни лобстеров не ела, — Герман Иванович вновь откидывается на спинку кресла. — А ещё будут морские ежи… Гадость та ещё, но ведь ты даже не в курсе, что такую мерзость жрут и причмокивают.
Во мне вспыхивает женская злость, горькая и обжигающая. Я уязвлена!
— Пять зарплат! — выпаливаю я слишком резко и слишком необдуманно.
2
— Я могу позвать Галину Аркадьевну из бухгалтерии, — Герман Иванович нагло и бессовестно закидывает ноги на стол, а ладони складывает на животе. Смотрит на меня свысока. — Она и забесплатно согласится. Я ей нравлюсь.
Да все в курсе, что Галка пускает слюни по нему. Ей на день рождения девочки из бухгалтерии даже подарили кружку с фотографией Германа Ивановича, и теперь она пьет чай только из нее. И ей совершенно не стыдно.
— Ладно, — милостиво вздыхает Герман Иванович. — Пять зарплат или ты сегодня будешь уволена.
И ведь уволит.
Прикроет мое увольнение кадровым сокращением, которое запланировано на этот месяц. Я же поэтому и ждала, что сегодня меня выпнут из отдела аналитики.
Разговоры о том, что наш штат раздут шли давно.
Нет, меня нельзя увольнять.
— И что… что я должна делать? — сдавленно спрашиваю я.
— Сидеть. Молчать. Кивать. Смотреть на меня влюбленными глазами, когда я буду говорить какую-нибудь чушь. Изображать,