Покачивается в кресле, и оно снова противно поскрипывает.
— Несколько часов. Чистая сделка. Я покупаю твое время и твое правдоподобное смущение.
Пять зарплат. Зимняя куртка для Сашки. Сапоги. Долг Людке, которая последние месяцы смотрит на меня с молчаливым укором. Аренда на пару месяцев. Лечение для мой старой болонки Буси.
«Я же приличная женщина!» — снова кричит во мне внутренний голос.
Но он уже тише. Гораздо тише.
Я с возрастом стала меркантильной. Мне нужны деньги.
Герман Иванович видит мою борьбу. Видит и читает как открытую книгу. Его губы трогает едва заметная, кривая ухмылка.
— Ну что? Готова занести себя в активы? — он берет ручку и постукивает ею по столу, отсчитывая секунды моего молчания. — Решай. У меня через десять минут совещание.
Я делаю глубокий вдох, проглатывая комок унижения и стыда.
— Только без интима.
Герман Иванович молчит и смотрит на меня, как на полоумную дуру. Даже если бы я осталась последней женщиной на земле, то между нами все равно не случилось бы никакого интима.
— Если бы мне нужен был от тебя интим, — Герман Иванович медленно моргает, — я бы тебя уже прямо тут и трахнул.
От этих слов кровь бросается то в лицо, то отливает от него. Я готова провалиться сквозь землю. Готова вскочить и хлопнуть дверью. Но я сижу. Потому что… пять зарплат.
— Хватит, — шепчу я и отвожу взгляд, — я и сама поняла, что сморозила глупость. Не будьте таким грубым.
— Не будь тогда дурой… Кстати, — он задумчиво тянет, — как тебя зовут?
— Татьяна.
Он даже не знал, как меня зовут. Что за бессовестный мужлан?
— Танюшей сегодня будешь.
— Я вас поняла, — сглатываю.
— Вот и отлично.
Он скидывает ноги со стола и вновь разворачивается к ноутбуку.
Наш разговор исчерпан, а я будто перестала существовать.
— Иди уже.
— Но… когда и где?
— В восемь вечера, — он вновь косится на меня. — Надо бы тебя еще хоть немного в божеский вид привести. Увидит тебя в этой блузке и не поверит, что я влюблен. Влюбленный я не позволил бы вот так одеваться…
Закусываю губы.
Боже как стыдно. Как противно от самой себя и этой дешевой блузки, что прилипла к вспотевшей спине.
К глазам подступают слезы обиды.
— Ой, только не реви, — Герман Иванович сердито вздыхает, — будто ты сама не знаешь, что одета в… — он вскидывает в мою сторону руку, — в дешевое тряпье.
Прикрываю веки и прижимаю к ним горячие пальцы, чтобы сдержать в себе слезы:
— Нельзя такое говорить женщинам, Герман Иванович… Вы меня сейчас унижаете…
— Какая ты чувствительная, — хмыкает, — прямо сахарная. Успокойся. Это не унижение, а констатация факта. Я не намерен тратить время на лесть. — Он снова поворачивается к ноутбуку, его пальцы привычно пробегают по клавиатуре. — Катюша займётся твоим тряпьем и цацками. Считай это частью сделки.
Я молча киваю, понимая, что любые возражения бессмысленны. Да он и прав, в конце концов. Моя блузка и правда дешёвая, купленная на распродаже в сетевом магазине. От этой мысли становится ещё горше.
А юбку я сама сшила из ткани, которую мне подарила Людка, а она ее получила от матери.
Если я вся такая в “дешевом тряпье” появлюсь на ужине с лобстерами и морскими ежами, то все поймут, что нет между мной и Германом Ивановичем любви.
Мужчина, который любит, в первую очередь принаряжает свою любимку. Это в них вшито на уровне инстинктов.
Даже мой бывший муж, который сейчас яростно уклоняется от алиментов на младшего сына, начале наших отношений радовал обновками, пусть и не очень дорогими. До сих пор помню те неудобные красные туфли на высоком каблуке. Каблук на правой туфле отвалился после первой же прогулки.
В груди тянет тоской по молодости. Я тогда была дерзкой и яркой девчонкой с густой гривой, а сейчас лишь треть волос, наверное, осталось. Да, трое родов не прошли бесследно.
Жизнь — боль.
— Хорошо, — выдыхаю я, чувствуя, как комок стыда и обиды медленно опускается куда-то вглубь, превращаясь в холодный, тяжёлый камень никчемности. — Я предупрежу вашу секретаршу о тряпье и цацках.
— Да, так ей и передай, — кивает, — мы едем на ужин, а тебя надо привести в божеский вид.
Разворачиваюсь и почти бегу к выходу, стараясь не оборачиваться. Рука сама тянется к холодной латунной ручке двери.
— Таня, — вдруг раздаётся его голос, уже без прежней едкой насмешки, почти нормальный, даже чуть усталый.
Я замираю на пороге, боясь обернуться.
— Сегодня забудь про «вы». Разрешаю называть меня Герочкой. С придыханием и щенячьими глазками.
Я медленно оглядываюсь. Раздуваю ноздри и поджимаю губы.
— Ты же помнишь зачем ты рядом, — он надевает на нос очки, и смотрит поверх стекол на меня. — Бесить мою бывшую жену. Она должна рвать и метать, а я, — расплывается в высокомерной улыбке, — наслаждаться моментом.
3
— Принесла, — бросает Катя, секретарша Германа, без лишних церемоний и ставит на ближайший стол, заваленный папками с отчетами, большой плоский пакет.
Высокая, поджарая, с идеальной укладкой и безупречным макияжем, который даже в семь вечера выглядит так, будто его только что нанесли визажисты. От нее веет холодным цветочным парфюмом.
Я стою у окна пустого отдела и нервно кусаю губы.
Мониторы на столах еще горят мерцающим синим светом, застыв на полпути между рабочим столом и спящим режимом. Воздух пахнет остывшим металлом, пластиком и бумагой.
Катя одним движением смахивает стопку бумаг в сторону, освобождая место, и начинает выкладывать содержимое пакета.
Сначала на стол ложится черное бархатное платье. Оно бесшумно распластывается по поверхности стола. Маленькая белая бирка на тонкой ленточке тихо шлепается о столешницу.
Ткань нежная, ворсистая, и мои пальцы сами тянутся к ней, чтобы прикоснуться, но я сжимаю их в кулаки.
Затем она ставит рядом коробку из плотной глянцевой бумаги с темно-бордовым логотипом, который приводит молодых дур в восторг. Это те самые туфли, что стали легендой.
Но Катя не останавливается. Она снова ныряет рукой в большой бумажный пакет и извлекает оттуда еще одну вещь — широкую плоскую коробочку, обтянутую бархатом цвета ночного неба. На крышке вышита серебряная нитью маленькая, но от этого не менее надменная, звездочка.
Катя смотрит на меня, явно ожидая какого-то признака жизни, но я стою и молчу.
Катя с легким раздражением сама открывает замысловатую магнитную застежку. Крышка поднимается беззвучно, и