— И что, это у всех надо будет менять? — возмущенно, будто это личное оскорбление, спрашивает Галина Аркадьевна.
Карина тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, как ей не хочется этим заниматься, и кивает. А потом ее взгляд падает на меня, и в ее глазах загорается неподдельное любопытство.
— А за какие такие услуги тебе выписали такую премию, Тань? — спрашивает она, и я чувствую, как на меня сразу же смотрят три пары глаз.
Галина Аркадьевна в этот момент тянется к своей заветной кружке. К той самой, с фотографией Германа Ивановича.
Я невольно кошусь на нее. Герман на этой фотографии деловито и самодовольно улыбается на фоне здания нашего офиса. Это снимок из журнала, который в прошлом году выпустил статью о нашей компании.
— Девочки… — слабо улыбаюсь я, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. — Ну, раз вы разобрались со всеми банковскими реквизитами, то я, пожалуй, пойду.
— Ну, понятно, — смеется Елена и тут же переходит на обиженный тон. — Никаких секретиков нам не расскажут, за что можно получить премию в пять зарплат.
— Просто я хорошо работала в этом месяце, — пожимаю плечами я, стараясь скрыть за этим небрежным движением накатывающее смущение.
Конечно же, девочки это замечают. Они, все трое, замирают за своими столами. Как сытые, но от того не менее любопытные хищницы, они прищуриваются на меня. Мне на секунду кажется, что сейчас они кинутся на меня, привяжут к стулу и начнут пытать раскаленными паяльниками и иголками, выпытывая правду.
— Врёт, — делает глоток из кружки с Германом Ивановичем Галина Аркадьевна и ставит ее с глухим стуком.
Карина с Леной синхронно кивают, не спуская с меня пристального взгляда.
— Мы тоже хорошо работаем, — Карина прищуривается еще сильнее и от напряжения даже подается немного вперед. — Но нам никто таких премий не выписывает.
Нервный, похожий на лай тюленя, смешок вырывается у меня из горла.
— Надо не только хорошо работать, — говорю я, и мозг отключается раньше, чем включается инстинкт самосохранения, — но и хорошо целовать Германа Ивановича.
Я резко замолкаю. Воздух в кабинете застывает. Я замираю, как каменная статуя, с широко распахнутыми глазами, в ужасе глядя на них.
Девочки за столами — точь-в-точь такие же статуи. У всех троих рты приоткрыты от изумления, а глаза стали просто огромными. Кружка с Германом Ивановичем замерла в сантиметре от губ Галины Аркадьевны.
«Всё, — проносится в голове. — Теперь они точно бросятся на меня и разорвут на части. Это конец».
Но вместо этого раздается оглушительный гогот.
Они смеются. Так громко, что, кажется, трясутся стены и дребезжат мониторы. Галина Аркадьевна неуклюже отставляет чашку, из которой через край расплескивается чай прямо на какие-то важные, наверное, документы. Но Галине Аркадьевне сейчас все равно. Она хохочет, запрокинув голову.
Я обиженно поджимаю губы, на которых все еще чувствую жар Германа, и сердито прячу руки в карманы своего старенького пиджака.
— Ой, Танька, классно ты, конечно, шутишь! — отмахивается от меня Карина, вытирая слезу умиления. — Давно я так не смеялась!
Лена аж начинает хрюкать и бьет ладонью по столу, отчего пачка бумаг угрожающе съезжает на пол.
Конечно, кто поверит в то, что тихая, скромная и самая обычная Татьяна взяла и поцеловала своего крутого босса?
Никто. Даже я сама до конца не верю.
— Ладно, иду я, — вздыхаю я и, пока они еще не перешли от смеха к допросу, тихонько выскальзываю из бухгалтерии.
За спиной еще долго слышен их счастливый хохот. Я выхожу в коридор, и на душе одновременно и обидно, и смешно. Не верят. Ну и пусть. У меня есть моя тайна. Мой безумный, пьянящий поцелуй, который, кажется, обжег мне не только губы, но и всю душу.
Я делаю несколько шагов по направлению к своему отделу, все еще улыбаясь самой себе, и замираю. Потому что в конце коридора, у лифтовой площадки, я вижу Марго.
Она стоит, изящно облокотившись на стену, но в ее позе нет расслабленности. Она — сжатая пружина. Увидев меня, она решительно выпрямляется и делает шаг навстречу. Ее каблуки отбивают четкий, властный стук по кафелю. На ее лице — не маска ярости, как утром, а холодная, собранная решимость.
— Татьяна, — говорит она, и ее голос ровный, но в нем сталь. — Мне надо с вами серьезно поговорить.
29
Я подхожу к Марго и останавливаюсь в шаге от неё. Надо признать, она выглядит шикарно.
Алая шелковая ткань платья облегает ее статную фигуру с таким расчетом, чтобы подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб.
Губы, подкрашенные помадой того же дерзкого, кричащего оттенка, кажутся сочными и соблазнительными.
От неё волнами исходит терпкий, дорогой аромат — смесь орхидеи, кожи и чего-то запретного. Наверное, намазалась духами с феромонами.
Марго, какая ты шалунья!
Моя женская чуйка шепчет мне: Марго сегодня старалась. Вырядилась с одной-единственной целью — вновь пробудить в Германе тот самый огонь, ту страсть, что когда-то бушевала между ними.
А я, сволочь такая, своим наглым поцелуем грубо влезла в ее безупречный план и помешала. Все разрушила.
Она напряженно улыбается, но я-то вижу, как мелко-мелко вздрагивают уголки ее губ, выдают злость и презрение, которые клокочут внутри.
— Маргарита, — говорю я тихо, но уверенно, заставляя свой голос звучать ровно. — Мне сейчас не до разговоров. Я должна вернуться к своим трудовым обязанностям, которые, увы, никто не отменял.
Около секунды она молчит, изучая меня взглядом, от которого по спине бегут ледяные мурашки. А после — коротко, презрительно хмыкает.
— Это что получается, Герман не освободил тебя от обязанностей? После... столь теплого общения?
Я лишь пожимаю плечами, делая вид, что не слышу колкости, и неторопливо прохожу мимо. Ничего доказывать этой высокомерной дуре я не собираюсь. Я уже нанесла самый главный и болезненный для нее удар — она сама видела наш с Германом поцелуй.
Пусть переваривает это.
— Ты что, меня не слышала? — раздается у меня за спиной ее голос, и я слышу громкий, властный стук ее каблуков по кафелю. — Я с тобой разговариваю!
— Маргарита, при всем уважении, — я оглядываюсь через плечо и вежливо, почти сладко улыбаюсь, — но нам с вами не о чем разговаривать.
Я прохожу через лифтовую площадку и сворачиваю в северный коридор. Шагаю медленно, с достоинством, потому что я не сбегаю от Марго.
Я ее не боюсь. И мне действительно надо вернуться к работе. Все эти страсти-мордасти — это, конечно, захватывающе, но...