Благоразумная Пальмира, первая из сестер, сбежавшая с вечеринки прямо в постель, пребывала в горизонтальном положении уже несколько часов, и сон, ноздреватый и горячий, уже начинал отпускать ее, возвращая к действительности. Она этому сопротивлялась, не желая просыпаться. Ей снилось, что ее ласкает какой-то мужчина, ласкает так, как не ласкал и самый дерзновенный из всех ее парней; он даже позволил себе очень долгий и очень глубокий поцелуй, что в свете заученной ею морали являлось одним из величайших грехов человечества. Сладко и лениво потянувшись еще разок, благоразумная Пальмира раскинула руки, пребывая во сне. В семейную историю она вошла происшествием, которое случилось с ней еще в детстве: в один прекрасный день, оставшись дома одна, она вдруг услыхала стук в дверь и спустилась открыть. За дверью оказалась старая нищенка, просившая милостыню; нищенка поведала девочке, что она голодна и дрожит от холода, после чего Пальмира, не задумавшись ни на секунду, повела ее в кухню и открыла кладовку, чтобы та набрала себе в котомку всего, чего только ей захочется, а потом привела в покои матери, где велела ей надеть мамино платье и кашемировое пальто, а также пару туфель, что пришлись нищенке как раз по ноге, после чего выпроводила просительницу на улицу. Вот какой была эта благоразумная Пальмира, которой сейчас снилось, будто некий мужчина продолжает ее целовать, а потом пытается перевернуть ее вниз лицом; тут-то она и пробудилась и увидела, что это вовсе не сон, а вполне себе реальная жизнь: она лежала на спине без простыней и какого бы то ни было покрывала, с раскинутыми руками и неким мужчиной на коленях у нее между ног.
Оставаясь неподвижной, не сжимаясь в комочек, не пытаясь убежать или кричать, благоразумная Пальмира пристально поглядела ему прямо в глаза, а потом с нескрываемым любопытством обшарила взглядом его грудь, живот. Он был таким же голым, как и она.
— Кто вы? — спросила она его. — И что вы здесь делаете?
— Извини, Пальмира, но мне известно только одно: я люблю тебя. Захочешь — уйду.
Как ни старалась, узнать его она не могла, но нечто похожее на давно улетевший ветерок, некая беззащитность на его лице, говорило о том, что все-таки она его знала.
— Кто ты?
— Матео Рей, брат Пачо.
— А-а-а.
Пачо Рей был ее соседом и уличным приятелем, первым в ее жизни женихом, вот только прошло с тех пор уже лет сто: она в те времена еще пешком под стол ходила, а этот Матео вообще соску сосал. К тому же он очень похож на Пачо, уехавшего в Канаду изучать физику; да, он на него очень похож, подумала она, но только лучше. Благоразумная Пальмира покраснела. Они все так же молча смотрели друг на друга. Она все так же пылала, а он все так же стоял на коленях между ее ног.
— Тогда входи, Матео, — сказала она шепотом. — Но потом ты уйдешь.
6
В столовой дела шли далеко не так весело, как в саду. Дела эти были неутешительны. Сестрички Барни полагали, что причиной тому — похоронное лицо Альмы Сантакрус, которая и не слушала, и не участвовала в беседе, и никому не давала смеяться. Публики поубавилось, сестрицы Барни загрустили, спасти этот праздник могло теперь только чудо — возвращение Начо Кайседо.
Дядюшка Баррунто на пару с дядюшкой Лусиано искали, во что бы им ввязаться, лишь бы убить время. За столом со слоновьими ногами они обладали равным весом и равно претендовали на власть: один был братом Альмы, а второй — братом магистрата. Оба присутствовали на свадьбе Начо и Альмы, на крещении их дочек, оба были в курсе всех подробностей их семейной жизни. С самого начала они с трудом выносили друг друга, однако этого неудовольствия никогда не признавали. Разногласия по поводу землетрясений в Боготе только усилили их досаду. Лусиано являлся торговцем детскими игрушками, королем игрушек, их изобретателем, а Баррунто — портным на службе у высшего сословия Боготы, владельцем эксклюзивного шляпного магазина под названием «Джентльмен из Санта-Фе». Оба были завзятыми читателями «Ридерс дайджеста», журнала «Лайф», газет «Тьемпо» и «Эспектадор», ряда школьных энциклопедий, бесчисленных «плачей и страданий героя, который пахал море и сеял ветер», зубров истории Ватикана, истории Второй мировой войны, истории мировых столиц, истории истории, истории предыстории и любой другой истории, которая еще только собиралась выйти в свет.
На этот раз первый ход сделал не кто иной, как Баррунто Сантакрус.
И сделал он это, зайдя со стороны игрушек и соответствующего магазина — фортификации Лусиано Кайседо и источника его финансового благополучия.
— Лусиано, — заговорил Баррунто, шевеля влажными от водки губами, — а та лошадка, которую вы доставали за обедом из кармана, та самая, что ржала, никак это дидактическая игрушка?
— Да. С ней ребенок узнает, что лошадка ржет.
— Но она ничему не учит: любой ребенок и так знает, что лошади ржут. Бесполезная игрушка.
— Вы не находите ничего красивого в лошадке, которая умеет ржать?
— Я нахожу это чуточку глупым.
— Чуточку глуп тот, кто так это видит.
— То есть это вы меня называете чуточку глупым?
— Совсем чуточку.
— Смейтесь-смейтесь.
— А вы назвали меня лгуном.
— Кому брошена перчатка…
— Вот и я о том же, — отрезал Лусиано и с неудовольствием отметил, что из столовой выходят его супруга Лус и их дочери Соль и