Лица обоих мужчин потемнели.
Баррунто вновь взялся за свое, чокнувшись с оппонентом; они пили водку. Гости, насторожившись, искали глазами председательствующую за столом Альму Сантакрус, но та, казалось, ничего не замечала: она витала в облаках.
— Для любого человека очень и очень непросто, — изрек Баррунто, поднимая вверх указательный палец, — признать, что он дал маху. Однако совершенно необходимо признать заблуждение, ошибку, промах, прокол, отклонение, глупость, варварство, когда сам этот факт затрагивает жизнь и честь всей страны. Мы не готовы честно констатировать, что сплоховали, что, говоря на чистейшем колумбийском, все просрали, — вот главная болезнь этой страны.
— Ярчайшим представителем которой вы, сеньор, как раз и являетесь, — подытожил Лусиано.
Дядюшка Баррунто проигнорировал этот выпад, растянув губы в улыбке:
— Я сейчас же продемонстрирую вам, кто является ярчайшим представителем этой национальной болезни, задав вам единственный вопрос: в какой партии вы состоите?
У Лусиано вытянулось лицо:
— Я — консерватор, так же как мой брат Начо, как мои родители и деды. И как добрая часть моих клиентов. А вы — либерал, насколько нам известно. Мы с вами многократно имели возможность обсудить обе партии с первого же дня нашего знакомства. А сегодня впору нам поговорить об огородных овощах, вам так не кажется?
Все лица расплылись в улыбке.
— Ну да, и в самом деле, таких разговоров было не перечесть, — признал Баррунто. — Но вы, чтобы сохранить лицо, только позабыли прибавить, что именно ваша партия и символизирует тех, кто в этой стране никогда не желал признавать, что они всё просрали.
Баррунто поднял свою рюмку. Лусиано повторил его жест. Публика сделала то же самое, искренне пораженная звоном скрещенных мечей. Некоторые улыбались с укоризной, надеясь таки несколько понизить градус.
— А теперь поговорим о садах-огородах, — развернулся Баррунто во всю мощь. — Полагаю, что вы, оставив в стороне изобретение игрушек, ни разу в жизни не посеяли ни цветочка и уж тем более не посадили ни одного дерева.
— Не посеял, это я признаю, вот только не могу понять, почему цветок, по-вашему, ценится меньше, чем дерево. И книгу я тоже не написал. И родил всего лишь одну дочь. А вы, сеньор, я полагаю, уж точно написали книгу, и посадили дерево, и родили сына — ведь вы к этому клоните, не так ли?
— Книгу я написал, верно подмечено. В ней больше четырехсот страниц, а называется она так: «Почему в Колумбии никто не говорит правду».
— Вот это да! — воскликнул дядюшка Лусиано с нескрываемым удивлением. — И что мы можем об этой книге сказать? Мы пока что с ней не ознакомились. А какие такие деревья вы посадили?
— Немалое число гуаяканов у себя в поместье. И сын у меня есть, Риго; он тоже станет либералом, пойдет, так сказать, по стопам отца.
— Что ж, тогда вы полностью себя реализовали, сеньор. В соответствии с известной восточной мудростью, вы — настоящий мужчина. Посадили дерево, родили сына и написали ту книгу, которая нам пока что неизвестна. Теперь можно и умереть.
Слова производителя игрушек были встречены взрывом хохота со стороны тех, кто внимал этому спору. Баррунто Сантакрус возвел глаза горе, словно моля небеса о терпении, и, не чокаясь, опрокинул в себя рюмку. И тут, ко всеобщему удивлению, заговорила сеньора Альма. Однако ее резкий, даже свистящий голос всех скорее напугал, чем утешил:
— Если вы не прекратите сию же секунду эту херню, я возьму стул и с его помощью собственноручно вытолкаю вас обоих из моего дома. И не посмотрю на то, что один мне брат, а другой деверь; вот только позову сюда Батато и Лисерио, и те вцепятся вам в задницы, как цепные псы, пара вы придурков.
— Альма, — сказал на это Баррунто, которому сестра уже успела рассказать о побеге Италии. — Альмита. Полно. — И принялся шепотом ее урезонивать: — Хватит. Не стоит. Ну да, мы знаем, что ты встревожена отсутствием Начо. Не терзайся. Просто родители этого парня… Опорто… пригласили его на пару глотков, и они там все тихо-мирно сидят и беседуют. Так и есть: магистрат улаживает проблему твоей дочери.
— А почему тогда он мне не позвонит? — вопросила в пустоту истерзанная тревогой сеньора Альма. — Начо бы мне обязательно позвонил. Начо непременно бы меня успокоил. Сидите здесь, забавляйтесь своей политикой, а я пойду в кухню, перекинусь словечком с Хуаной. У меня к ней вопрос. Всего один.
И сеньора Альма встала из-за стола. Само воплощение бури в облике женщины. Ни одна из дам за ней не последовала. Ни у кого не возникло желания ее сопровождать.
7
Всех этих разговоров дядюшка Хесус уже не услышал.
Прошло несколько часов с тех пор, как сеньора Альма приказала Хуане разыскать — пусть сама придумает где и как, но чтобы нашла — куриные сердца и потушить их в соусе «для беглого братика». И вдруг одна официанточка, совсем молоденькая, со светящимся лицом, облаченная в эту ледяную ночь в микроскопическое платьишко, вошла в столовую и склонилась над дядюшкой Хесусом с серебряным блюдом в руках, над ним поднимался пар от куриных сердечек — ешь от пуза, пока не лопнешь. «Судя по запаху, приправы те, что надо, — подумал Хесус. — Как пить дать, это Хуана приложила руку. Хуана всегда благоухала для меня куриными сердечками».
Он вспомнил Хуану, нынешнюю старуху, которая когда-то была молодой, старуху, которая состояла на службе у Альмы с тех стародавних времен, когда та и замуж-то еще не вышла. Вспомнил он и самого себя в молодости, вспомнил, как в самые неожиданные моменты принуждал ее к любви: будь то в кухне, в прачечной, за дверью или под лестницей — во всех этих местах он подкрадывался к ней и без всяких там прелюдий нагибал ее впереди себя и залезал на нее сверху, словно петух, а Хуана, как обычная курица, под ним обмирала, — вот о чем вспоминал он, с наслаждением втягивая носом запах куриных сердец. «Хуана никогда мне не изменяла, а почему? Потому ли, что я брат ее госпожи? Или же потому, что я ей нравился?»
Хуана старилась, но он все так же встречал ее едкой усмешкой, наполовину оскорбительной, наполовину одобряющей, а в придачу — взглядом, который порождал в Хуане не что иное, как отвращение, ибо этот мужчина, как она сама лаконично выражалась, вызывал у нее несварение.
— Не люблю я серебряных блюд, — сказал Хесус официантке. И продолжил, облизывая губы: — А я ведь знаю,