— Все очень просто, дядя: дело сделано, пути назад нет. Мы выполняем данное нам поручение. Короче говоря, тетушка Альма снабдила нас билетом в один конец на край света — для вас, дорогой дядюшка. Велела нам отвезти вас в Чиа (или в Китай?) и заселить на три дня в отель по системе «все включено». С какой целью? Чтобы вы не появились на сегодняшнем юбилее, дядюшка, чтобы вы, случаем, чего-нибудь там не замарали.
— В каком смысле — чтобы я чего-нибудь там не замарал? — взъелся дядя Хесус. — С каких это пор ты мне дерзишь? Напомню тебе, несчастный, если ты вдруг забыл: я тебе не кто-нибудь, а твой дядя, брат твоей мамочки.
— Вы, дядюшка, пожалуй, последний человек в мире, кому я должен быть благодарным, — отвечал Ике. — Вам-то вообще никто спасибо не скажет, а вот вам и вправду следовало бы испытывать ко всем благодарность. Слушайте, дядя, у меня для вас предложение, я серьезно. Будь вы мне хоть тыщу раз родственник, только все мы знаем, что вы за дядя на самом-то деле и как вы все время даете маху — то одно, то другое. Однако в этот раз на кону юбилей тетушки Альмы, и ни она, ни я не хотим проблем. Слушайте внимательно и не перебивайте. Тут с нами Лусио, тетин садовник, помните его? У меня появилась идея: ему-то мы и поручим отвезти вас в Чиа. Тетя Альма дала мне вот это, — Ике поднял руку и помахал перед глазами Хесуса пачкой банкнот, — оплатить вам номер в отеле на целых три дня. И она всячески порекомендовала не давать вам в руки ни одного сентаво. Так вот, деньги я отдам Лусио. Вот, дон Лусио, возьмите и считайте это приказом: отвезите моего дядюшку в Чиа в какую-нибудь гостиницу или хоть на Луну, главное, подальше и ровно на три дня.
Дядюшка Хесус в ужасе проследил взглядом, как Лусио Росас прячет деньги в карман.
— Шоссе совсем рядом, отсюда видно, — сказал Рикардо, тыча пальцем в окно. — Там ходят автобусы в Чиа, их можно остановить. Точно не заблудитесь.
— Ни за что! — возопил Хесус, вскипая от возмущения. — С места не сдвинусь. — Он открыл свое окно, чтобы впустить свежий воздух, и сложил на груди руки.
— Дядюшка, — заговорил Ике, — если ты любишь деньги и при этом в своем уме, а именно таким ты всегда нам казался, то выйдешь из машины здесь вместе с Лусио, а уж там ты волен постараться убедить его оставить тебя в Боготе, но только дома, откуда ты и носа не высунешь. Тем самым деньги на отель останутся у тебя. Ясное дело, какой-то процент ты оставишь Лусио, который взял на себя труд донести тебя из кухни до машины и так или иначе, но потратил на тебя время и силы. В общем, умный и с полуслова поймет. Но если, получив эти денежки, ты не выполнишь условия сделки и заявишься в дом моей тетушки, то я, Богом клянусь, вышвырну тебя собственными руками, потому что в таком разе ты очень сильно меня подставишь, понимаешь? Тогда я тебе лично задницу нарумяню, будь ты мне хоть сто раз родным дядей. И я буду не первым на свете племянником, который наставит на путь истинный своего негодного дядю-упрямца. А теперь вылезай из машины и сделай свой выбор. Выходите оба — у нас мало времени: суди сам, нас там у тетушки ждут.
— Это не совсем справедливо, — возразил дядюшка Хесус, развалившись на сиденье, а Ике уже выпрыгивал из кабины и бежал к задней дверце, у которой сидел его дядя, и одним рывком, схватив под мышки, выдернул его из машины и усадил на обочину.
— И вы тоже вылезайте, Лусио, — закричал он.
Лусио Росас вышел из машины с совершенно бесстрастным лицом. Дядюшка Хесус, совершенно ошарашенный и не менее огорченный, все еще пытался что-то сказать, но Ике продолжил:
— Лусио, увезите этого недоноска в Чиа или куда подальше, но так, чтоб он не вернулся, и имейте в виду: это распоряжение тетушки.
После чего снова залез в фургон и ударил по газам.
Взвизгнули шины. «Как в кино», — подумал Рикардо и выглянул в окно. И увидел, как уменьшающийся с каждым мгновением Лусио идет к дядюшке Хесусу с широко раскинутыми руками, будто желая воспрепятствовать побегу. Никуда дядюшка не скроется, рассудил Рикардо, он хорошо знает, в чьих руках деньги, к тому же Лусио уже вроде как начал в чем-то его убеждать. «Уговорит ли? — подумалось Рикардо, и он сам себя успокоил: — Уговорит».
Ике Кастаньеда думал только о боготворимой им кузине Франции. Они не виделись уже целый месяц. Месяц назад в малой гостиной он поцеловал ее в губы, прильнув к ней на несколько убийственных секунд, и она не воспротивилась.
9
Лиссабона и Армения Кайседо уже были одеты для семейного торжества. Обе они оказались в гостиной на третьем этаже, где на стене висело самое большое зеркало в доме.
— Ты — принцесса, — обронила Лиссабона, окинув себя взглядом в зеркале.
— Это ты о ком? — поинтересовалась Армения. — Обо мне или о собственном отражении?
На обеих были длинные, в пол, платья с декольте, волосы собраны на затылке. Сестры рассмеялись, оглядев друг друга с головы до ног, взялись за руки и, не прекращая смеяться, побежали по длинному коридору в комнату Франции.
Там они ее и нашли: на спине, без чувств, рука поверх глаз, как будто она только что явилась в этот мир и лишь начинает жить.
В этот момент в комнату вошла Пальмира, четвертая по старшинству, и Лиссабона — она училась на медсестру, — приняв на себя роль доктора, велела ей принести стакан воды и таблетку аспирина. К возвращению Пальмиры сестры уже уложили Францию на кровать, устроив ее голову между подушками.
Она тихо плакала.
Три младшие сестры уселись вокруг кровати. А когда попросили рассказать, что с ней такое приключилось, Франция ограничилась одним лишь скупым жестом, указав рукой на газетную вырезку на полу. Пальмира подняла бумажку и стала вслух читать текст, а Армения и Лиссабона неодобрительно качали головами. Франция жадно пила воду; от аспирина она отказалась; взгляд ее где-то блуждал, она как-то сразу усохла, стала намного печальнее, чем всегда. Теперь ее и в самом деле глодала тоска.
— Кто бы мог подумать! — воскликнула Армения. — Ну и сукин сын этот Родольфито с его жабьей рожей, педик проклятый.
— Прошу тебя, помолчи, не ругайся, — хриплым голосом воспротивилась старшая сестра, — у