Чтобы попасть к Томе, надо было пройти темной подворотней, пересечь крошечный дворик, где никогда не бывало солнца, вскарабкаться по внешней деревянной лестнице, какие строили когда-то, наверх, на второй этаж. В его каморке были кровать, стул и маленький столик; окно выходило на улицу, но в комнате почему-то всегда был полумрак и пахло сыростью. Тома был жгучий брюнет, высокий, стройный, обычно очень молчаливый, с дивными глазами, большими и печальными. В школе, по некоторым предметам он наотрез отказывался учиться, зато по тем, которые его интересовали, проглатывал уйму книг.
Так и в спорах, он безучастно, отчужденно молчал, пока что-нибудь не задевало его за живое, и тогда загорался, говорил горячо и долго. Многие из нас относились к нему с большой теплотой, но он держался замкнуто, отстраненно, решительно отвергал слишком откровенные разговоры, признания какого угодно характера, и хотя все мы были в том возрасте, когда люди склонны исповедоваться в самом сокровенном, ничего о себе не рассказывал, зато попросить его можно было о чем угодно, и он тут же, от всей души, приходил тебе на помощь. Помню, нас было пятеро, когда мы принимали решение вступить в Союз Коммунистической Молодежи, каждый что-то сказал тому, кто пришел получить у нас ответ, только Тома молчал. Пришедший товарищ в недоумении спросил: а… вы? Предварительные переговоры с этим человеком, который ждал теперь ответа, вел я, заверив его в решимости остальных, и было крайне нежелательно, чтобы один из нас передумал, ведь он бы оказался свидетелем того, как остальные дали свое согласие. А… вы? Тома смотрел своими огромными печальными глазами куда-то вдаль. Услышав наконец вопрос, он вздрогнул: ну, конечно. Скажите, что надо делать. Мы по горло сыты разговорами. Он слегка картавил, поэтому произнес: газговогами.
Вы мне как-то сказали, доктор, что я фанатик. Это слово я услышал впервые от старшего дяди, слышал потом и от других господ в возрасте за пятьдесят; только от своих сверстников я никогда его не слышал, даже от тех, кто придерживается противоположных взглядов. Вы скажете — молодость… нет, не только. Мы выросли в условиях, которые подготовили, создали вы. Я еще ходил в коротких штанишках, правда, уже тесноватых, когда вы обменивались при встрече неизменным: ну, так когда же начнется война? Вы или ваша преступная слабость, обрушили на наши головы это несчастье — железногвардейцев и немцев. За завтраком мы глотали очередную военную сводку, в обед — сообщение о бомбардировке какого-нибудь города, за ужином — танковую битву. Только и разговоров было, что кто-то убит, кто-то тяжело ранен, кто-то попал в плен, от кого-то много месяцев нет вестей с фронта. В такой атмосфере все, буквально все выглядит иначе, ну, совершенно иначе, исключительное становится будничным, банальным.
Когда гибнут без счета те, кто обычно в этом возрасте только начинает жить, что же удивительного, если хочется хотя бы знать, во имя чего. Тревогу, недоумение несут с собой люди, которые юность провели, между прочим, на фронте, были ранены или валялись в сыпняке; о мертвых что говорить, они молчат, хотя когда-нибудь они вас спросят, те, например, кто убит под Мэрэшешти: как вы смели впустить немцев? Но пока они не воскресли, спросим вас мы: когда вы растеряли свое мужество, ведь оно у вас было, когда же вы стали трусами? Я говорю так не потому, что мне нравятся громкие слова, но вы ведь действительно растеряли все мужество, вы стали последними трусами, а если видите, что остались люди, которые не боятся, вы называете их фанатиками. Лучше бы вы погибли тогда в траншее, сударь, нежели остались, пережили самого себя. Трус! Трус!
Идеи не существуют вне нас, отдельно от нас, это не вещи, которыми можно попользоваться и бросить, идеи нельзя увидеть, они не видимы, они наш способ видеть мир. Идеи — не просто концепции, но и кристаллизация всех наших эмоций, наш способ чувствовать, жить, В противном случае они действительно не более чем манипулируемые абстракции, взаимозаменяемые по принципу своей выгодности или невыгодности для нас, а то и вовсе отчужденные от нашей жизни, такие, какие можно время от времени наблюдать, эти, конечно, никак не влияют на наш образ жизни, на наше существование как таковое. Река берет свое начало на вершине горы и стремится вниз, в долину, согласно закону наименьшего сопротивления, как говорят геологи; человеческое существо только тогда превращается в подлинного человека, когда становится похожим на реку, которая брала бы свое начало в долине и устремлялась вверх, в гору, к самой ее вершине; в природе, разумеется, реки вверх не текут, но истинно человеческая природа — это антиприрода, и чем более она антиприрода, тем более она человеческая. Однако вернемся к тому, о чем я говорил. По существу, в салоне Карлы-Шарлоты я возненавидел целый класс, определенное общество не только из-за его лицемерия, фальши, потребительских отношений, жульнических махинаций, пустопорожней высокопарной болтовни и т. п., которые отражают образ мышления буржуазии; все это давно и хорошо известно, описывать здесь излишне, об этом подробно рассказали другие; и хотя пятнадцатилетнего подростка, конечно, не могло не ожесточить то, что он видел и слышал, однако позднее я понял: превращение дружеских отношений в утилитарно полезные, трансформация идей в предметы потребления и вообще «принцип пользы», положенный в основу жизни, были связаны не только с данным классом, но