Для вас фашизм всего лишь досадный инцидент, не-ве-зе-ние, скар-ла-ти-на, вызванная тем, что у немцев объявился сумасшедший, а у нас — кучка сумасбродов, и все уладится, войдет в свою колею, иначе говоря, вернется прежний порядок; но молодежь теперь знает то, что давно понимали коммунисты, — фашизм является следствием ваших бесконечных компромиссов, вашего двурушничества и бездарности, и начни вы все сначала, вы придете туда же — т. е. сюда, — только на этот раз гораздо более быстро. Никто из молодых больше не верит, что несколько десятков миллионов погибли ради того, чтобы вы могли начать вновь вашу лживую и глупую игру. Никто.
Я пишу быстро, задыхаясь, без передышки, потому что у меня нет времени, пишу без передышки, как жил — а жил так, потому что у меня не было времени: за четыре года я должен был разобраться в том, что совершили и создали двуногие той породы, к какой принадлежу и я, изучить общество, его законы, определить свое отношение к ним и перейти к действию — и не какому-нибудь! — попытаться познать самого себя, сформироваться самому и начать формировать других, все это слишком быстро, слишком поспешно, без передышки, это ведь и есть напряжение, и, если представить себе, что я прожил бы еще… ну, скажем, тридцать лет, я бы не хотел ослаблять свое напряжение, и как напряженно бы я жил, если бы эпоха и время не лишили меня этой возможности! Напряжение не компенсировало мне времени отобранного, как часы, я прожил на свете не больше, чем вы, доктор, изучающий страх, как часовщик, разбирая часы, ничего не узнаешь о времени, — напряжение есть мера времени, оно же — другое название действия. Действие ради действия, риск ради риска — нет; поступки сами по себе — это еще мало, слишком мало, суть в том, чтобы в них заключался смысл больший, нежели собственное «я» (поэтому любители приключений и путешествий обыкновенно снедаемы тоской и под старость — если доживают, пережив самих себя, — становятся скептиками и мизантропами именно потому, что такова была их сущность). По-настоящему мы живем только тем, что превосходит нас самих.
Когда действие вроде бы лишено смысла, а мы все-таки тщимся обосновать его, и когда при этом сокровенный смысл поступка связан с собственным «я», с ним и только с ним, — смысл этот фатально ограничен и обречен. Я не искал действия ради действия и потому не пишу теперь историю своих похождений; я пытаюсь понять значение пережитого и прожитого в таком напряженном темпе, без передышки. Несомненно, Гамлет годился бы в дедушки Конан Дойлю, однако принц из Эльсинора раздумывал не только над тем, как ему действовать, он размышлял над действием как таковым, его смыслом, почему и оказался гораздо современней, его подход — злободневней, тогда как Дойль всего лишь престарелый сыщик. Я слышу Ликэ: к делу, не отвлекайся от темы. Какова же моя тема? Во всяком случае, следует докончить рассказ о Томе.
Он был молчалив, о себе ничего не говорил, хотя мы были в том возрасте, когда люди любят задавать вопросы и делиться сокровенным, поэтому о его внутреннем мире при всей нашей дружбе мне мало что известно. Надежный, деятельный, печальный, иногда он впадал в страшную ярость. На его долю выпало много унижений, он был движим чувством собственного достоинства. Революционер из чувства собственного достоинства, как сказал бы писатель моего поколения. Проникнутый чувством глубокой солидарности. Он был убежден в победе коммунизма и не сомневался в том, что неотвратимо погибнет в происходящей борьбе. Он не любил лишних разговоров, ненужных поступков. Вот все, что мне известно. Была ли у него девушка? Наверно. Никто ничего не знал. Вскоре он получил другое задание, но мы продолжали встречаться — за что впоследствии нас подвергли суровой критике. Конечно, мы вообще не говорили никому ничего конкретного, я и здесь опускаю все, что могло бы заинтересовать или просто не было бы известно полиции, и все-таки он рассказывал о своем связном, Кришане, человеке, по его словам, жестком, суровом, резком, который категорически запрещал ему любые человеческие, дружеские отношения с товарищами, человеке другого типа, чем Ликэ.
Тома к нему приноровился, восхищался им, а я бы не мог работать с Кришаном, он был мне антипатичен, хотя и знал его только по описаниям Томы, который называл его. Он и говорил, что нам теперь нужны именно такие люди. Тома слегка картавил, поэтому говорил — с восхищением: суговые. Я возражал, ладно, допустим, ну а потом, после?.. Он слегка пожимал плечами, закрывал свои огромные глаза и молчал, как бы говоря: не знаю. После… выпутывайтесь сами. Почему, откуда это чувство обреченности, этот заблаговременный отказ от жизни?.. Я возражал: нет. Такой тип отношений нам не нужен. Наша сила в доверии. Тома отвечал: и в его противоположности. Откуда ты знаешь, не стал ли я их агентом, не габотаю ли на них… и смотрел на меня своими огромными глазами (какого цвета были глаза у Томы?). Я отвечал: знаю. Еуджен вздыхал: со своими иметь дело легко. Мы друг друга знаем. А если это кто-то, кого ты даже не видел, ничего о нем не знаешь, даже его настоящего имени? Я говорил: чувствуешь. Тома бросал реплику: это все газговогы. И все-таки в Него ты веришь, говорил я. Да, отвечал Тома, потому что Он никому не вегит. Но это болезнь, говорил я, и заразная; Еуджен, знавший Карлу-Шарлоту, хохотал, от смеха сотрясалось все его маленькое, толстенькое, покрытое легким пушком тело: это скар-ла-ти-на, чу-ма. И мы дружно смеялись. Однажды вечером Кришан принес Томе кипу газет «Ромыния либерэ»: квартира ненадежна, пришлось все оттуда забрать. Пусть полежат до завтра. К вечеру я за ними зайду. Тома сказал: хогошо.
Ночью явились полицейские и — прямиком — к газетам. Тому арестовали. Попав на «базу», он узнал: Кришан был арестован днем раньше, следовательно, полицейские доставили его вместе с газетами к Томе и подождали внизу. Так как Кришан вошел к Томе один, он вполне мог, телеграфно коротко, сообщить: меня взяли, когда я уйду отсюда, сожги газеты, скройся, сообщи остальным и смотри, будь осторожен. Ничего этого он не сказал. Может быть, даже под таким наблюдением Томе удалось бы скрыться или хотя бы уничтожить