Провокатором он не был, но подлецом стал: как? Думаю, вначале он был честным, но его жесткость и подозрительность свидетельствуют о том, что ему было страшно, он старался побороть страх и поэтому вел себя очень строго, сурово: все время держал себя в руках, жил под постоянным самоконтролем, боялся других, себя самого; но тормоза его были ненадежными, они отказали при первом же испытании, и он разбился вдребезги. Теперь, после того что случилось, его прежнее поведение, думается мне, объясняет и его жалкий конец, хотя если бы я познакомился с ним раньше, он, вероятно, не вызвал бы у меня подозрений. Удивительно, с каким усердием Кришан совершал то, что полицейским и в голову бы не пришло с него спрашивать. То, что, поддавшись паническому страху, он принес Томе газеты, еще можно как-то понять, но то, что, оказавшись один на один со своим бывшим товарищем, он не шепнул ему тихо: сожги их, меня взяли, это они меня заставили так поступить, — вот это было верхом подлости. М-да, он рассуждал логично, этот кретин, ведь если бы полицейские нагрянули ночью к Томе и не нашли бы там газет, то есть улики, они могли бы догадаться, что это Кришан шепнул Томе, как обернулось дело, и заподозрили бы его в неискренности, а страх Кришана был так велик, что… Разве есть что-нибудь общее между идеями и телесными муками? А вот ведь есть, животный страх Кришана бросил в застенок нескольких юношей и двух девушек, которых пытали, всех, потому что ему, Кришану, было страшно. Этот бесцветный тип с мутными глазами, почти слепой, был трагической и негативной проверкой солидарности. Он был искателем приключений. Поразительный поступок Кришана имел неожиданные последствия: когда меня выпустили, я сам сделался более подозрительным, чем раньше, во всяком случае, стал осторожнее с людьми, подозрительным почти незаметно для себя, потому что Кришан был не мальчишка вроде меня, Томы или Еуджена, у которых опыт невелик, он был из разряда таких, как Ликэ, людей испытанных, зрелых, к тому же, как говорят, он уже однажды попадал в эту мясорубку и вел себя тогда достойно.
Не знаю, что там рухнуло в его физиологии, у меня нет времени заглядывать в эту бездну, но, мне кажется, его трусость потрясла Тому, твердого и чистого, как кристалл, другого слова не подберу, ведь он восхищался Кришаном, поэтому потрясение было, вероятно, велико, так велико, что мне и представить себе трудно. Судили Тому не они, а мы, и я его защищал: Тому чудовищно пытали и он никого не выдал, но у них были улики, они бы продолжали его пытать, во всяком случае, никакой надежды на спасение у него не было, так что, полный решимости никого не выдавать, он выбросился из окна и разбился насмерть: это не было актом трусости. Но другие рассудили иначе: самоубийство — это бегство, свидетельство того, что он был на пределе сил. Конечно, я понимаю, мы не клуб филантропов, а партия в действии, и тот, кто гибнет, должен знать, что его образ ему не принадлежит, он призван вдохновлять остальных, призван показать, что выстоять можно, что человек в состоянии выдержать все, что поведение коммуниста в подобных условиях не только его личное дело, оно становится силой, которая переходит к другим — или нет. Это предельная объективизация: видеть себя в страшный час так, как тебя увидят другие, вести себя в соответствии с отчужденным от тебя ярким и мощным образом.
И так оно и обстоит: НЕТ!, которое выкрикивал белокурый юноша в голубой рубахе, меня отрезвило, дало мне силы, показало мне, что это действительно возможно. Но, как это ни странно, поведение Кришана сделало нас тоже более сильными: оно вызвало такое отвращение, что мы выдержали все, чтобы только не походить на него. Я не приемлю самоубийства ни при каких обстоятельствах, и если бы вы дали мне веревку, я бы ею не воспользовался, это дело, то есть убийство, я предоставляю вам, я не облегчу вам усилия и грядущие последствия, так и знайте. Тому же я защищал, потому что он действовал не из страха, в этом я убежден, и потом, он выдержал все, да, все, вел себя безупречно в полном смысле этого слова, но, вероятно, почувствовал, что его тело может не выдержать, он был сильно покалечен, так говорили те, кто его видел. Он крикнул своим палачам: вы не знаете, идиоты, зачем меня мучаете, я же знаю, за что гибну. Сколько людей, на скольких языках выкрикивают эту же патетическую фразу во мраке ночи картезианской Европы.
Его нашли на мостовой мертвого, он разбился страшно, и разобраться было уже трудно, но те, кто видел его раньше, утверждали, что он был искалечен, еле держался на ногах. Но не был устрашен или напуган: был в ярости. Правда, и я, и несколько других его товарищей знали, каким он был сильным, стойким, ну, а если бы другие, те, кто не был с ним знаком лично, захотели бы последовать его примеру? Надо сказать, не захотел никто, может быть, еще и потому, что его поступок был подвергнут основательному и суровому обсуждению во всех ячейках молодежной организации. Так или иначе его самоубийство вышло полиции боком, по всему городу распространился слух, что они забили насмерть студента, а тело выбросили в окно (я и сейчас убежден, что так оно на самом деле и было), во всяком случае, нас, его товарищей, выпустили, следствие было прекращено, чего никто из нас не ожидал. Вероятно, у них не было никаких фактов, но, выпуская кого-нибудь на свободу, они тоже не оставались в убытке, каждый такой человек становился потенциальной добычей, продолжая охотиться за ним, они могли напасть на след гораздо более крупного зверя. Я все-таки успел понять, о чем может идти речь, как примерно все это происходит (хотя ни «речь», ни «происходит» — слова не вполне