Красавица, что стояла передо мной, была лишь отражением своего времени. Она из тех, кто любит детей с шести до семи вечера и во время семейных прогулок. Такие, как она, остаются для собственных детей недосягаемыми богинями, которые иногда нисходят со своего пьедестала, чтобы погладить по головке и улыбнуться ослепительной улыбкой. Остальное все делают слуги. И я должна быть благодарна такой матери за возможность заработать.
Я почувствовала, как внутри меня что-то зашевелилось — то ли раздражение, то ли жалость. Но я сдержалась, понимая, что сейчас главное — сохранить спокойствие, ведь ей плевать, кто будет заботиться о ребенке.
Она продолжала рассматривать себя, словно наслаждаясь своей красотой, а я стояла тихо, наблюдая, как прекрасная, холодная герцогиня превращается в идеальный образец безразличия. И внутри меня закипела волна тревоги и отчаяния.
Герцогиня повернулась ко мне, еще раз взглянув на меня с высоты своего положения.
И я почувствовала, что сейчас она даст ответ.
— Ну хорошо, вы приняты, — заметила она, кивнув экономке. — Но при одном условии…
Глава 9
— Надеюсь, вы понимаете, что ваш ребенок — не ровня моему. Я забочусь о своей дочери и не хочу, чтобы ваш ребенок находился рядом с моим. Играл ее игрушками, лежал в ее колыбели. Я слышала, что многие кормилицы так делают. Кладут своего младенца в колыбель к хозяйскому. Я против. Поэтому пусть ваш ребенок находится подальше от моего. А лучше — отошлите его к родственникам, — заметила герцогиня, кивнув экономке. — Проследи, Грейс, чтобы новая кормилица неукоснительно соблюдала это правило.
— Да, мадам, — чинно кивнула экономка.
Меня тут же поспешили вывести из роскошной, пахнущей дорогими духами комнаты.
— У меня нет родственников, — прошептала я, глядя на экономку, которая тут же нахмурилась. — Мне некуда отослать ребенка.
— Тогда вам придется держать своего ребенка подальше от хозяйского. Вам будет тяжело, — заметила экономка. — Надеюсь, он у вас не крикливый. Не хватало, чтобы детские крики по ночам не давали спать!
— Нет, что вы, — прошептала я, видя, как меня ведут на чердачный этаж, где размещались комнаты для слуг.
— Вот ваша комната. Я не знаю, как вы будете разрываться между детьми, но уж постарайтесь! — кивнула экономка, когда я осматривала скромную обстановку. — Располагайтесь. Я зайду за вами, чтобы проводить вас к ребенку.
Вещей у меня было немного. Скромные платья переехали на крючки, а я уселась на кровать, пытаясь покормить грудью дочку. Вчера она немного поела, а сегодня едва-едва.
— Ну, зайка, — шептала я, гладя ее по нежной щечке. — Ну поешь… Ну хоть немножечко…
Я видела, как единственная близкая и родная душа в этом мире борется за каждый вдох.
— Пожалуйста, моя крошка, — прошептала я тихо, словно боялась разбудить смерть, — пусть хоть чуть-чуть…
Мелисса не открыла рот. Только слабо дернулась, сопротивляясь. Словно сама уже устала бороться. Ее лицо — бледное, с синими кругами под глазами — было безжизненно, и я чувствовала, как растет отчаяние.
Внутри меня ледяной глыбой застыл страх, что я не смогу ей помочь, что моя слабость не даст мне спасти ее. Я потерла свою щеку, чувствовала, как кожа под моими пальцами становилась влажной от слез. Я сейчас сама — словно тень, истощенная и разбитая — не могла донести до единственной близкой и родной души хоть чуточку тепла и жизни.
Болезнь случилась внезапно.
Я даже сама не поняла, что произошло.
Еще вчера это была маленькая здоровая, активная девочка с отличным аппетитом, вдруг притихла. Я меряла температуру, думала на зубки, рассматривала покакули. Но все было в порядке.
К вечеру дочь совсем поникла.
Я с сожалением вспомнила наш мир. Я бы сто раз уже погуглила симптомы, отнесла бы ее в больницу, ждала бы анализов, план лечения. Но здесь все было иначе. Здесь государству не было никакого дела до ребенка бедной вдовы. Если, конечно, у вдовушки не завалялась в чулке приличная сумма денег.
Я поцеловала дочку, умоляя держаться.
— Вы готовы? — спросила экономка, постучавшись в дверь.
Глава 10
— Да, — кивнула я, переложив Мелиссу на кровать и сделав из одеяла гнездышко.
— Надеюсь, вы помните, что хозяйка не потерпит присутствие вашего ребенка рядом с юной госпожой, — строго произнесла экономка, ведя меня по коридору. — Нам сюда.
— А господин генерал? — с тревогой спросила я, вспоминая слова доктора о помощи.
— Он сейчас на передовой. Его нет дома. Но скоро должен вернуться, — заметила экономка.
«Скоро должен вернуться!» — пронеслась в голове спасительная мысль. Я представила, как падаю на колени перед ним, как умоляю спасти моего ребенка. И если он не откажет в просьбе, я готова буду целовать землю, по которой он ходил!
Слёзы выступили на глазах, когда я подумала о том, что спасение близко.
— Нам сюда, — пригласила экономка.
Она открыла дверь, поглядывая за моей реакцией на потрясающую роскошь, с которой была обставлена детская комната.
Слуги, как правило, любили хвастаться роскошью дома, в котором служат. И сейчас экономка явно ожидала от меня широко распахнутых глаз и открытого от изумления рта.
Тут действительно было чем восхищаться.
Высокие потолки, украшенные изысканными лепнинами, стены, обитые дорогими тканями, а в центре — огромная кровать с изящным изголовьем и балдахином, словно из сказки. В углу стояла роскошная колыбель, украшенная тонкими кружевами и золотыми нитями.
Я взглянула на нее и почувствовала, как сердце сжалось от несправедливости.
Внутри колыбели лежала здоровая девочка — розовощекая, с темными волосами и большими серыми глазами, полными жизни и беззаботности. Она выглядела такой же, как моя собственная дочь, — только здоровая и смеющаяся, словно лучик солнца ласкал ее личико.
Я невольно задержалась взглядом на малышке, и в груди вдруг зашевелилась смесь чувств: зависть, злость и одновременно — тихое, болезненное сожаление. Эта роскошь, эта безмятежность — всё казалось мне чужим миром.
Я почувствовала, как моя грудь сжалась, словно кто-то вырвал сердце, и я, словно на грани слез, боролась с желанием опуститься на колени и зарыдать.
Счастливый, здоровый ребенок лежал передо мной, а я чувствовала, как подступает гнусная черная зависть, пытаясь убить всё хорошее, что есть в моей душе.
— Почему так сложилось? — мысленно прошептала я про себя, чувствуя, как мои руки дрожат от внутренней борьбы. — Почему моя крошка сейчас умирает в темной комнате для слуг, а эта девочка — в такой роскоши?
Внутри меня зародилась злость на судьбу, на несправедливость, которая так жестоко обманула меня.
Мои глаза наполнились слезами, и я почувствовала, как их