Я положила руку на горло.
Там ещё теплилось ощущение — как пальцы мужа сжали меня, на миг, без злобы, почти с болью.
«Почувствуй, — будто говорил он тогда. — Почувствуй, каково это — быть ничем в глазах трона».
И сейчас я задохнулась.
В глазах потемнело. Ноги подкосились.
Но в этот миг боль в сломанной ноге вспыхнула — не как напоминание, а как предупреждение:
«Ты уже была в ловушке. Не попадайся снова».
Я вспомнила королевский дворец.
Зал, залитый золотом, лестью и ложью.
Алессара — стоящего у трона, будто вырезанного из мрамора. Его взгляд, прикованный к брату, как к тени, которую нельзя взять и стереть. Но можно убить.
Они были так похожи — до жути. До боли.
Если бы не корона… если бы не имя… я бы не различила их.
И все присутствующие молчали.
Потому что молчание — единственная безопасность при дворе, где каждый вздох может превратиться в повод для доноса или сплетен.
Нас с мужем не позвали к трону.
Нас держали на расстоянии вытянутой руки — вежливо, холодно, как опасных зверей в клетке.
И это было не просто несправедливо.
Это было предчувствием надвигающейся беды.
Так же как и сухой кашель короля. Хоть он и дракон, но всем было видно, что скоро в зале наступит гробовая тишина и несколько раз траурно прозвонит колокол.
“Предполагаю, что короля травят!”, - послышался шёпот Лиотара. — “Так что папе осталось недолго!”.
Я помнила, как, покидая зал, чувствовала взгляд Алессара на спине — ледяной, впивающийся, как клинок.
Только когда карета помчалась по дороге, я жадно вдохнула воздух, будто впервые за вечер вспомнила, как дышать.
«Цепной пёс!» — пронеслось в голове. — «Генерал Моравиа — цепной пёс короны».
Я встала.
Оперлась на трость.
Сделала шаг.
Потом второй.
Я направлялась к двери.
Не потому что верю Лиотару.
А потому что боюсь не верить.
Потому что в его словах — правда.
Я чувствую её в костях, в пульсе, в том, как дрожит рука, когда я думаю о ребёнке, которого мы так и не рискнули родить.
«Я знаю, любовь моя, ты мечтаешь о ребёнке… Ты думаешь, я не хочу? Но мы не можем позволить себе ребёнка! Пока всё не образуется. Нам лучше оставаться бездетными. До тех пор, пока я не свергну брата!» — слышала я в памяти голос мужа. Казалось, что он прямо сейчас сжимает мои руки, словно пытаясь передать всю боль этого решения.
Боль ударила так, что я едва не закричала.
Опустилась на край кровати — не своей, чужой.
Глава 24. Цепной пес
Дрожащими пальцами я щёлкнула одним из камней на браслете.
Там, под рубином, лежал серебристый порошок, искрящийся магией — не той, что лечит, а той, что выжигает магию изнутри. Пыльца, способная убить дракона внутри.
Я осмотрелась.
Комната молчала.
Но я чувствовала, словно она смотрит на меня с осуждением. Эти кресла и эти стены помнят, как меня принесли сюда. Как поили бульоном, как поддерживали, как окружили заботой.
Я закрыла камень, будто пряча не яд, а себя.
Муж действительно любит меня.
Но его любовь — как меч: острый, прекрасный, безжалостный.
Он целовал мои пальцы — и в тот же вечер планировал, как лишить генерала драконьей сущности.
«Тише, не паникуй. Мы никого не убиваем. Генерал будет жив. Просто безоружен. Вот и всё! Разве плохо выбить клинок из рук врага? До того, как он коснется твоего горла? Мы просто выбиваем клинок. Мы никого не убиваем», — прошептала я, словно пытаясь придать себе решимости.
Я снова открыла камень.
Серый порошок мерцал — не зловеще, а соблазнительно.
Первая доза.
Пальцы дрожали.
Сердце стучало в кончиках пальцев, в горле, в висках.
И в этот миг я увидела будущее. То самое, которого так боялась.
Генерал входит в наш дом.
Как враг.
Как палач.
В день, когда над столицей приспущены знамёна, а в воздухе — соболезнования и траур в связи со смертью его величества.
Я стою на коленях. Умоляю: «Пощади нас. Меня. Ребёнка, если он будет…»
И смотрю в его серые глаза — стальные, непробиваемые.
И вижу ответ.
Нет. Пощады не будет.
Может, действительно стоит отнять у него оружие, пока оно не обернулось против меня?
Но тут же — другая мысль, тонкая, как нить: «А что, если он откажется выполнять приказ? Что, если ему понадобятся доказательства измены? Что, если он поверит мне?»
Нет.
Генерал есть генерал. Он разрушает крепости. Не спасает пленных. Для него мы — не люди.
Мы — просто очередная угроза. Угроза спокойствию. Угроза короне. Угроза всему.
Я закрыла камень.
Положила руку поверх браслета.
И поняла: всё изменилось.
Не когда я вспомнила.
Не когда я прочитала письмо.
А сейчас.
В этот миг.
Когда я выбрала — не между любовью и долгом.
А между страхом и надеждой.
Я подошла к двери и замерла.
Кто ты? Генерал Моравиа?
Цепной пёс…
Или тот, кто осмелился услышать мой крик сквозь завывание вьюги?
Глава 25. Это не игрушки!
Я решила дать себе день.
Один день — чтобы не думать, не выбирать, не быть чьей-то женой, чьей-то жертвой, чьим-то оружием.
Просто… быть. И уже по его итогу принять окончательное решение.
Ужин подали ровно в восемь — тихо, без лишних глаз. Служанка поставила поднос и исчезла, будто боялась нарушить хрупкое равновесие между мной и моей болью.
Я ела медленно, почти механически, чувствуя, как тепло бульона растекается по телу, но не достигает души.
Потом — ванна, в которую мне помогли забраться сразу три служанки. Потом — ночное платье из тонкого льна. Потом — постель.
Но сон не шёл.
Вместо него — голос Лиотара:
«Генерал будет жив. Просто безоружен. Вот и всё».
И голос генерала, тихий, почти ласковый:
«Вы не обязаны быть сильной каждую секунду. Особенно — когда никто не видит».
Я лежала в темноте, прислушиваясь к дыханию дома. К тиканью часов. К шелесту метели за окном — той самой, что когда-то хотела похоронить меня под снегом.
И только сейчас поняла: я не помню времени, когда не боялась.
С того самого момента, как открыла глаза в этом теле — страх был моим первым дыханием. Страх ошибиться. Страх быть отвергнутой.
Даже сейчас, в тепле, под одеялом, пальцы сами сжимались в кулаки — будто всё ещё цеплялись за край оврага. Даже сейчас, в тишине, сердце билось