Липкий, холодный страх, который накатывал даже тогда, когда солнце светит ярко, день обещает быть чудесным, платье — роскошно, завтрак — объедение, а муж — нежен.
Даже когда всё хорошо, этот страх никуда не уходит. Он просто забивается в какие-то темные уголки души. И снова ждет момента, чтобы выбраться наружу.
Встать комом в горле.
Превратиться в дрожание пальцев.
В суету мыслей.
Утром я не встала сразу.
Я долго сидела на краю кровати, глядя на трость, что лежала у изголовья, как страж.
Медленно, будто совершая тайный ритуал, я провела пальцем по рукояти. Нажала на рубин.
Щёлк.
Лезвие выскользнуло — тонкое, холодное, безмолвное.
Я коснулась его кончиком пальца.
Не порезала. Просто почувствовала.
Вот почему я так хотела эту трость.
Не ради элегантности. Не ради моды.
А потому что впервые за всё это время я почувствовала, что у меня есть шанс. Шанс защитить себя.
Не мольба. Не слёзы. Не надежда, что кто-то услышит мой крик.
А холодная сталь.
Я с невероятным трудом встала. Оперлась на спинку кровати. Замахнулась — не как убийца, а как девочка, которая впервые держит в руках не веер, а право на защиту.
Ш-ш-шх!
Лезвие впилось в подушку.
И в этот миг в голове пронеслось: «А если бы это был он? Если бы я ударила не подушку, а его шею — прямо там, где пульс бьётся под кожей?»
Перья взлетели.
А я… я почувствовала облегчение.
И от этого мне стало страшнее, чем от самой метели.
И в этот миг я испугалась.
Не того, что порезала подушку.
А того, что мне понравилось. Мне понравилось, как мой извечный страх отступил. На секунду он разжал свои когти, давая мне возможность сделать свободный вдох.
Я быстро спрятала лезвие обратно, будто оно могло выдать мои мысли. Сердце колотилось так, будто я только что совершила преступление.
«Надо перевернуть подушку, — подумала я, понимая, что как-то не очень вежливо портить чужое имущество. — чтобы никто не заметил…»
Я попыталась ее перевернуть, но перья вывалились на пол — медленно, неотвратимо, как приговор.
В этот момент дверь открылась.
Я замерла.
На пороге стоял генерал.
В алом мундире, будто в крови.
Собственной величественной персоной. Мундир расстёгнут у горла.
Рубашка — белая, но не идеальная: ворот смят, будто он провёл бессонную ночь.
“Цепной пес короля!”, — прошила меня мысль, когда я посмотрела на него не как на спасителя.
А как на палача.
И в то же мгновение я вспомнила: это тот самый алый мундир, в который я вжалась на пороге смерти. Те самые золотые пуговицы, которые я сжимала замерзшими пальцами. То самое сердце, чьи глухие удары заставляли меня не сдаваться.
Цепной пёс? Или тот, кто дёрнул цепь посильнее, чтобы вытащить меня из снега?
Взгляд генерала скользнул по комнате — по перьям на полу, по моим пальцам, всё ещё сжимающим трость, по моему лицу, где, наверное, читался ужас.
Я ждала гнева. Ждала: «Вы что творите в моём доме?» Ждала: «Это не игрушка!»
Но генерал… усмехнулся.
— Я тоже в детстве тренировался на подушках, — сказал он, входя в комнату. Голос — тёплый, почти насмешливый. — Правда, моя няня неделю не разговаривала со мной после того, как я превратил её любимую подушку в снегопад.
Он остановился в паре шагов. Посмотрел на меня — не как на больную, не как на гостью, не как на «жену Алуа».
А как на равную.
— Мне кажется, — добавил он тише, — что рано или поздно ты покалечишься. Есть у меня такое предчувствие.
Я сглотнула. Он перешел на «ты». И это было странным.
— Так что, — продолжил генерал, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, почти драконье, — придётся дать тебе пару уроков.
— Уроков? Мне? — вырвалось у меня. Мои глаза расширились от удивления.
Я не могла поверить.
Комната закружилась, и я ухватилась за трость, чтобы не упасть — не от слабости ноги, а от слабости души.
Вчера я думала: «Он цепной пёс короны. Он убьёт нас, если прикажет Алессар».
А сегодня он стоит передо мной и предлагает научить меня защищаться — не от врагов, а от самой себя. От неуклюжести. От страха.
В этот миг чаша весов дрогнула.
Не в сторону доверия. Не в сторону любви.
А в сторону опасности — потому что если он не палач… тогда я убью часть того, кто спас мне жизнь.
А это самое страшное предательство, на которое способна человеческая душа!
Глава 26. Желание
— Я пойму, если ты откажешься, — произнес генерал, глядя на мою ногу. — Я понимаю, что тебе больно двигаться.
— Нет! Я согласна! — поспешила ответить я. — Я хочу учиться!
— Но твоя нога, — произнес генерал, подняв на меня глаза.
— Ничего страшного! — сглотнула я. — Я готова! Когда начнем?!
Я чувствовала, как от волнения сердце бьется где-то в горле и подступает легкая тошнота.
Генерал смотрел на меня, а я расправила плечи. Он чувствовал мою решимость. И понимал, что я не отступлюсь.
— В твоем случае движение должно быть молниеносным. Смертоносным. И… — начал он хриплым голосом.
Шаг в мою сторону заставил меня стиснуть зубы. Я замерла с тростью в руках.
— …неожиданным, — произнес генерал тихим, чуть хрипловатым голосом. — Тебе не нужно скакать по комнате, размахивая мечом. Забудь об этом. Навсегда. Минимум движений.
Я смотрела на его губы, впитывая каждое слово.
— Твоя сила в том, что никто не подозревает хрупкую красивую женщину в том, что она способна безжалостно убить, — произнес генерал, оглядывая меня с ног до головы. — Нежное трепетное создание, как считают многие, не способно на убийство.
Я вздрогнула от его слов. Мне не хватило дыхания. Казалось, каждое его слово звенит внутри меня.
Словно он видит меня насквозь.
Словно знает про яд в браслете.
Генерал встал позади меня. Он бережно взял мою руку с тростью и щелкнул, высвобождая тонкое лезвие.
Я боялась этого лезвия. Боялась его смертоносной силы. Мне казалось, что стоит мне коснуться его, я порежусь. При мысли о собственной крови я поежилась. Во рту моментально пересохло.
Но оно притягивало меня, как может притягивать опасность.
— Для того чтобы научиться убивать, сначала нужно научиться не умирать, — сказал генерал, беря тонкий клинок моей рукой и делая плавное движение, словно разрезает воздух.
Я чувствовала его огромную руку, сжимающую мою. Она была горячей. Грубоватой. Сильной.
Я покосилась на генерала, видя его красивый профиль. Он не смотрел на меня. Он