Воздух в комнате сгустился — не от страха, а от жара, что вдруг поднялся от его кожи.
Даже пламя в камине дрогнуло, будто почуяло: здесь — не человек. Здесь — дракон, и он в ярости.
— Что это значит? — хрипло спросил он, и в его голосе не было страха.
Был гнев. Тот самый, что я видела в метель, когда он поднимал меня из оврага.
Доктор долго молчал.
Потом поднял на меня глаза — не с осуждением.
С сожалением.
— То, что проклятие снять невозможно, — сказал он тихо. — Оно не просто в кости. Оно — в крови. В душе. Оно… живёт... Своей жизнью. Внутри нее!
Да! Какое точное слово! Живет!
Как и яд в его бокале.
Как и ложь на моих губах.
Как и то, что я чувствую к генералу — не как к спасителю, а как к мужчине, чьё доверие я предаю с каждым глотком.
Проклятие не убивает тело.
Оно живет и упорно убивает надежду.
А я уже давно перестала верить, что заслуживаю быть спасённой. Особенно после того, что я сделала.
— Есть ли шанс? — спросил генерал, и в его голосе прозвучало то, чего я не слышала ни разу: надежда и просьба.
Доктор покачал головой.
— Увы… Оно не снимается. Понимаете, у каждого проклятия есть… скажем так, что-то вроде ключа. Что-то вроде “что нужно сделать, чтобы его снять”. И обычно ключ легко определяется…
Доктор посмотрел на испорченный медальон с сожалением. От медальона все еще шел черный дым, словно он был отравлен.
— Но здесь нет ключа, — вздохнул доктор, пряча медальон в салфетку, словно он заразный. — Тот, кто бросил проклятие, делал это навсегда. Не давая ни единого шанса.
Слова «навсегда» ударили в виски, как ледяной гвоздь.
Я крепко, до боли в руках, схватилась за край кровати — не чтобы опереться, а чтобы не закричать.
В груди что-то лопнуло. Не сердце. Надежда.
Та самая, что шептала: «Лиотар снимет проклятие. Всё будет хорошо. Ты выживешь и будешь свободной от этой боли!».
В горле пересохло. Я не верила своим ушам. Мне просто не хотелось верить!
— В своей жизни я видел всего два таких. Вы — третье, — покачал головой доктор. Его взгляд, полный жалости, резанул мне по сердцу. — Мне очень жаль, мадам.
«Он обещал… — прошептала я про себя, будто пытаясь убедить не доктора, а самого себя. — Он сказал: “Как только всё закончится — я сниму заклинание. Обещаю!”
Но если проклятие навсегда, значит, он лгал?
Или… или он тоже верил в ложь?
А если он лгал… то зачем я сыплю яд в бокал того, кто единственный… не бросил меня?
Доктор собрал свои вещи. Помощник — с трясущимися руками — поднял саквояж.
— Простите, — прошептал доктор уже у двери. — Я бы помог… если бы мог. Разумеется, я поищу способы… Если что-то станет известно, я непременно сообщу. Всего хорошего…
Когда они ушли, в комнате повисла тишина.
Не пустая.
Тяжёлая.
Генерал не смотрел на меня.
Он просто стоял и смотрел в огонь.
А я… я смотрела на его спину — широкую, сильную, ту самую, к которой я прижималась в карете, когда весь мир молчал.
И в этот миг я поняла: он уже знает.
Не всё, конечно.
Но достаточно.
А я… я уже не могу дышать, не чувствуя вкуса яда на языке. Вкус напрасного яда, который медленно убивает дракона.
Глава 47. Нападение
Доктор ушёл почти полчаса назад, но в комнате все еще висела тишина — не пустая, а тяжёлая, как мокрое одеяло на плечах.
Генерал стоял у камина спиной ко мне, будто боялся, что я увижу в его глазах то, что он не может назвать.
А я… Я сидела на краю кровати, сжав пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови.
Я честно держалась. Держалась, держалась…
И вдруг… разрушилась.
Я всхлипнула, как ребёнок, которому больно не от раны, а оттого, что мир оказался жестоким.
И вот я уже рыдала, не стесняясь, не пряча лицо, не сдерживая дрожь в теле.
Слёзы лились рекой — горячие, солёные, полные стыда, страха и отчаяния.
Я не плакала из-за ноги. Не из-за проклятия.
Я плакала потому, что уже не хочу быть злодейкой.
И в этот миг я почувствовала, как генерал опустился на край кровати.
Я не подняла глаз. Не могла.
Но я почувствовала его — близко, слишком близко.
Его руки обвили меня — не осторожно, не как спаситель, а как тот, кто больше не может смотреть, как я рву себя на части.
— Мы найдём другого доктора, — прошептал он, прижимая меня к себе. — Я написал ректору Магической Академии. Он сильный маг. Один из сильнейших в королевстве. Он снимет проклятие. Только… не надо слёз.
Его голос дрожал. Не от слабости. От боли за меня.
А я — я не могла остановиться.
Потому что каждая его забота, каждое его слово, каждый его жест — всё это делало меня предательницей в десять раз сильнее. И причиняло просто невероятную боль.
— Я не хочу… — вырвалось у меня сквозь слёзы. — Я не хочу быть той, кем меня сделали…
Генерал не спросил, кого я имею в виду.
Он просто сжал меня крепче, будто хотел влить в меня своё тепло, свою силу, свою веру — даже если я её не заслуживала.
— Ты не та, кем тебя сделали, — сказал он тихо. — Ты — та, кем выбираешь быть. А сегодня ты выбрала — не сдаться. Этого достаточно.
Я зарылась лицом в его мундир, вдыхая запах сандала, стали и чего-то древнего — как будто в его крови всё ещё жил дракон, даже если я уже начала его убивать.
“Я больше не дам тебе яд, — прошептала я про себя. — Ни капли. Ни одной дозы. Клянусь”.
Его пальцы коснулись моих волос — бережно, почти благословляя.
За окном стих ветер. Не просто утих — оборвался, будто кто-то перерезал нити мира.
Казалось, даже собаки перестали лаять.
Я поёжилась — не от холода, а от того странного чувства, будто за стенами дома кто-то затаился… и ждёт.
В этой внезапной тишине я почти физически почувствовала: мы не одни. Нас слушают.
И в этот миг стекло разлетелось вдребезги.
Не громко. Не с треском.
А резко, как женский крик в ночи.
Окно в спальне взорвалось внутрь — осколки, ветер, тени.
— Ложись! — рявкнул генерал, отталкивая меня на кровать и