— Не трогай. Я уже добавила сахар. Лиотар называл это кощунством против виноделов… но мне нравится.
Генерал приподнял бровь.
— Сахар в вине?
— А что? — пожала я плечами, глядя прямо в глаза. — Всё, что делает жизнь слаще, — достойно быть в ней.
Я усмехнулась, но на душе скребли кошки.
Генерал взял бокал — тот самый, с ядом — и поднял его в воздух.
— Выпьем за твоё здоровье, — сказал он мягко. — За то, чтобы ты снова могла ходить без боли. Чтобы смеялась без страха. Чтобы смотрела вперёд — а не назад, в ту метель.
Я подняла свой бокал.
Хрусталь звякнул о хрусталь.
Тонко. Пронзительно.
Как будто моё сердце разбилось на тысячу осколков.
Я сделала глоток.
Потом второй.
Вино было горьким. Не от вкуса — от того, что я теперь знала: оно пахнет предательством. Меня тошнило от его вкуса. И действительно думала положить в него пару ложек сахара.
А генерал выпил до дна.
Медленно. Спокойно. С верой в то, что этот бокал — просто вино. А не приговор.
Я отвела взгляд — и увидела его тень на стене.
Высокая. Гордая.
Но крылья сжались, будто дракон пытался спрятаться от того, что чувствует.
Шея опустилась, как у зверя, что узнал: его предали не враги.
А тот, кому он доверил своё пламя.
И в этот миг я поняла:
Я не убиваю дракона.
Я убиваю его веру в меня.
— Я понимаю, — вдруг сказал генерал, и его голос стал тише, чем шелест снега за окном. — Тебе больно. Я понимаю. Полагаю… он хотел от тебя избавиться…
Я не ответила.
Не могла.
Потому что в горле стоял ком — не из слёз, а из стыда.
— Вполне вероятно, у него есть другая женщина, — продолжил генерал, и в его голосе не было злобы. Только горечь. — Но…
Он замолчал.
Потом подошёл ближе.
Так близко, что я почувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, живое, настоящее.
— Он глупец, — шёпотом произнёс он, и в этих словах было больше, чем сочувствие.
Было признание.
— Такую женщину, как ты… нужно искать целую жизнь. И то не факт, что найдёшь…
Я сглотнула и опустила голову.
Потому что не смела смотреть ему в глаза.
Потому что если посмотрю — он увидит:
Я не жертва.
Я — соучастница.
Я — тень, что проникла в его дом под видом спасённой.
Я — яд, что он только что проглотил, думая, что это вино.
А он…
Он стоял рядом.
С тенью, в которой уже не было дракона.
С сердцем, которое всё ещё билось — для меня.
И в этот миг я поняла:
Я не хочу быть оружием.
Я хочу быть той, кого он назвал «такой женщиной».
Но слишком поздно.
Я уже сделала свой выбор.
И теперь — я смотрю, как умирает свет в его глазах… а в моих — зажигается ад.
Но что, если этот ад — единственный путь к свободе?
Что, если я должна сжечь всё, чтобы остаться собой?
Я сжала бокал так, что хрусталь треснул.
И в трещине увидела своё отражение — не жертву, не предательницу, а женщину, которая выбирает выжить — даже если для этого придётся убить добро в себе.
Глава 46. Приговор
Коридор тянулся, как тоннель между двумя мирами: прошлым, где я ещё верила в любовь Лиотара, и будущим, где я не знала — останусь ли живой к завтрашнему утру.
Генерал шёл рядом. Не поддерживая. Не торопя. Просто — рядом.
Его присутствие давило и облегчало одновременно, как тяжёлое одеяло в метель: греет, но не даёт вздохнуть полной грудью.
— Доктор Лейфорт прибыл, — доложил слуга, появляясь из-за поворота с поклоном, будто несёт не новость, а приговор.
Сердце упало куда-то в пятки.
Лейфорт.
Тот самый, о ком говорил доктор Веллиан. Специалист по магическим травмам. По проклятиям крови. По тому, что не лечится обычными зельями.
Я посмотрела на генерала. Он не ответил взглядом — просто кивнул слуге и шагнул вперёд, будто знал: за этой дверью начнётся не осмотр.
А разоблачение.
Горло сжалось так, что я не могла глотать. Пальцы онемели. В ушах звенело — не от тишины, а от того, что кровь хлынула к голове, вытесняя всё, кроме одного: «Он поймёт. Он поймёт. Он поймёт…»
Комната уже ждала нас. Тёплая, с огнём в камине и запахом лаванды. На столе — чай, бинты, склянки с мутными жидкостями. Служанки решили всё подготовить на всякий случай. И тишина. Такая, что слышно, как стучит пульс в висках.
Доктор вошёл первым.
Высокий, в сером плаще с вышитыми золотыми узорами — не цветами, нет. Символами. Древними. Забытыми. За ним — помощник с кожаным саквояжем, старым, как сама магия, с медными застёжками и следами от глубоких царапин.
— Не знал, что пригодится из артефактов, — улыбнулся доктор, и в его глазах мелькнула искра, будто он уже чувствовал, с чем ему предстоит столкнуться. — Поэтому решил взять всё. На всякий случай.
Он подошёл ко мне. Взглянул — не с жалостью, не с любопытством.
С интересом. Как учёный, увидевший редкий образец.
— Итак, — произнёс он, садясь на край кровати, — где наша проклятая ножка?
Я кивнула. Медленно, будто боясь разбудить змею в кости, приподняла ногу.
Боль вспыхнула — не криком, а предупреждением.
Я поморщилась. Не от слабости. От того, что знала: это не просто перелом. Это печать. Приговор. Подарок мужа. На долгую память!
Доктор положил ладонь поверх моей икры.
И в тот же миг — его рука вспыхнула.
Не огнём.
А тьмой.
Чёрный дым выполз из-под его кожи, как живой, как яд, вырвавшийся на свободу. Он закашлялся, отпрянул, смотря на свою ладонь с ужасом — не от боли, а от неверия.
— Невероятно! — выдохнул он, распахнув глаза. — Никогда не видел более мощного проклятия. Вы кому-то здорово насолили, мадам.
Я не ответила.
Что было отвечать?
«Нет, доктор, я никому не насолила. Я просто любила не того. И поверила не в того. Такое бывает с женщинами иногда!».
Он достал из саквояжа медальон — старинный, с гравировкой в виде полумесяца и драконьего глаза. Положил его на мою ногу.
Медальон треснул.
Сначала — тихо, как лёд под ногой.
Потом — громко, как кость, ломающаяся под магией.
Из трещины повалил чёрный дым — густой, зловонный, будто вырвался из самой бездны.
Помощник отшатнулся.
Генерал шагнул вперёд.
Не как человек.
Как