Да, во всем мире есть духи и привидения. Но разве только в нем, внутри его? Нет, сам мир «нечист», насквозь жуткий, он – блуждающая оболочка духа, он – призрак.
Рассмотрим феномен, который я называю «режим разоблачения корреляционизма». Я буду проводить свое расследование в психоаналитической манере, отмечая внутреннее давление, которое, по-видимому, искажает этот режим: откуда оно?
Существует риторический прием, разделяемый описаниями корреляционизма, также известного как посткантовская философия и связанные с ней культурные объекты. Он звучит так: «Как же вы удивитесь, когда узнаете, что объект влечет за собой субъект! Это перевернет ваш мир!» Даже Кант отлично понимает это, используя фразу «Неизвестное = Х», как мы только что видели. Эта сражающая наповал фраза вызывает надвигающуюся угрозу: вы ее не видите, но она реальна!.. В случае Канта Х оказывается трансцендентальным субъектом, который будто бы привязан к человеку как воздушный шар.
Или возьмем Хайдеггера. «Бытие и время» структурировано как повествовательное раскрытие Dasein: оно медленно подкрадывается к читателю, как же это будет великолепно!.. Или Лакан. Я посещал занятия по теории литературы, на которых преподаватель, прежде чем перейти к его работам, говорил: «Вас ждет сюрприз!» Сюрприз заключался в том, что реальность – это конструкт, невероятно! Режим разоблачения корреляционизма громко заявляет о себе в литературе нью-эйдж. Он часто восклицает: «Это удивительно, вы никогда не знали об этом раньше, но…». Взять, к примеру, содержание фильма «Так что же мы знаем!?» [62].
По крайней мере, начиная с «Дао физики», режим разоблачения корреляционизма повлиял на то, как мы говорим друг с другом о квантовой теории [63]. Режим разоблачения корреляционизма появляется в культурной и литературной критике, буддийских справочниках… он повсюду. В рамках этого режима работает «идеология эстетики». «Социальное пространство фрагментировано, но есть эта вещь, она склеивает все воедино, это потрясающе! Мы спасены!» В каждом случае действует элемент противостояния грубому редукционистскому материализму. Кажется, мы никак не можем перестать удивляться корреляционизму. Мы словно наблюдаем кого-то с повреждением гиппокампа, кто каждые пять минут «просыпается» снова и снова, по кругу. Когда это повторяется раз за разом, это становится до невозможного скучным. Можно предположить, что повторение свидетельствует о бессознательном аспекте происходящего: я не хожу по кругу! Я не хожу по кругу! Я не хожу по кругу! Я… Это чем-то напоминает виговскую историю, ту, что оглядывается на прошлое, скажем, на Римскую империю, и обнаруживает там ростки класса буржуазии. Изумление и предсказуемость странным образом накладываются друг на друга.
Фактически уже два столетия мы говорим себе, что удивимся, когда обнаружим, что объекты представляют собой пустые экраны для целей (человеческого) проецирования. Зачастую это делается для того, чтобы показать людям, что они обладают еще большей властью над нелюдьми́: «Когда-то мы привыкли манипулировать протяженными сгустками, в основном действуя на них механически. Но теперь, взгляните! Мы можем отформатировать их, прежде чем даже говорить о манипулировании ими!» Режим разоблачения корреляционизма, независимо от намерения дискурса, в котором он появляется, – это режим садистского наслаждения, в котором можно делать что угодно с чем угодно.
Проблема не в том, что вы думаете, а в том, как вы думаете. Неужели люди действительно не знают, что мы говорим себе это в течение двухсот лет? Неужели мы снова и снова хотим удостоверяться в том, насколько манипулируемы вещи из-за того факта, что они не манипулируемы? Есть ли что-то в режиме разоблачения, что вшито в сам корреляционизм?
Или же мы проигрываем режим неожиданности снова и снова, потому что в глубине души надеемся, что через повторение проявится то, что скрыто в сообщении? Мысль Канта – это вытеснение-сублимация того, что он знал о Месмере и Сведенборге и животном магнетизме. «Животный магнетизм» – это термин Месмера, обозначающий силу, которая окружает формы жизни, проникает в них и действует на них нелокальным, телекинетическим, телепатическим и гипнотическим способом, вызывая различные эффекты. Оби-Ван Кеноби описывает это в «Звездных войнах»; бушмены !кунг из Най-Най называют это N!ow [64]. Но в корреляционизме происходит приватизация этой телекинетической силы – как если бы можно было редуцировать Силу до одной лишь точки и надежно закрепить эту точку в субъект-объектных отношениях. В Европе в середине 1700-х годов религия сошла на нет и уступила место «паранормальному»; мыслителей это не оставило равнодушными, и они часто пытались ограничить или выхолостить его. Таким образом, историческая последовательность представляет собой переход от животного магнетизма к гипнотизму и от гипнотизма к психоанализу. К началу XXI века мы пришли к зеркальным нейронам. Слава богу, в этом направлении тоже есть сгустки протяженности. Сциентизм вздыхает с облегчением, как и корреляционизм. Не нужно беспокоиться о том, чтобы звучать как Йода.
В этом беспокойном регионе встречается кантианская красота. Она представляет собой выхолощенную версию телепатии или телекинеза, что-то вроде агентности или живой энергии, исходящей от чего-то вроде неодушевленного существа, картины или музыкального произведения. Но она ограничена только одним местом во вселенной (интерфейсом между художественным произведением и человеческим субъектом) и в нем ограничена своего рода «ощущением мысли», опытом рассуждения как таковым (в любом случае она бесполезна и нефункциональна). Можем ли мы услышать, как Кант говорит: «Ух ты, это настолько потрясающе!» А другая его часть говорит: «Это не странно и не сексуально! Честное слово!» Если он позволит себе расслабиться, то превратится в Йоду, и он наполовину это знает.
Как будто этот режим противоречит сообщению. Мы как будто пытаемся услышать что-то глубокое и странное за пределами западного философского пространства, но некоторым образом содержащееся в религии, «духовности». Похоже ли это на подавленную палеолитическую мысль? Пространство мысли, которое включает «призрачное действие на расстоянии»? Поразительно, как легко его обнаружить, если постараться, и становится очевидным, что это ключевая особенность физической каузальности [65]. Если деприватизировать корреляционизм, можно быстро прийти к некоторой идее, что все обладает агентностью, все «живо», возможно, «сознательно»; или что это сознание – просто еще один режим доступа среди равных других, и так далее. Не нужно удивляться.
Таким образом, мы взбиваем корреляционизм, обнаруживая в нем нечто; нечто, вытеснение чего на самом деле основывает его, так что он структурно никогда не может говорить об этом. Мы взбиваем его, как маслобойка, пытаясь получить масло. Таким образом, повторение – это симптом чего-то по-настоящему печального. Мы не можем позволить себе пойти туда. И трагическая ирония: само наше повторение усиливает наше ощущение способности манипулировать. Это разновидность стокгольмского синдрома, посредством которого мы воспроизводим Отсечение, ограничивая корреляционистскую эксплозию только одной, человеческой частью